Закрыть ... [X]

С добрым дождливым утром в прозе



  • От автора
  • Глава I. «А мне, грешному, здешняя честь аки прах…»
  • Глава II. «… Брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия исповержение»
  • Глава III. «Под опасением перерезания горла все соблюдали строжайшее учтивство…»
  • Глава IV. «Искать сатисфакции, пристойной дворянину…»
  • Глава V. «Пускай бы за дело дрались…»
  • Глава VI. «Тут два лица, требующих пули…»
  • Глава VII. О генеральской дуэли «Один из двух должен остаться на месте…»
  • Глава VIII. «Пусть паду я, но пусть падет и он…»
  • Глава IX. «Они на дуэлях стреляли в воздух…»
  • Глава X. «Он был опасный соперник…»
  • Глава XI. «К барьеру, Государь…»
  • Глава XII. «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены…»
  • ЧАСТЬ I. ПУШКИН И СВОБОДА
  • Часть II. О дуэлях Пушкина
  • Глава XIII. «В России следуют правилам чести так же строго, как и везде…»
  • Глава XIV. «Возможна была дуэль…»
  • Глава XV. «Все ли спокойно в народе? — Нет. Император убит…»
  • Глава XVI. «Стихи таинственной Черубины…»
  • Послесловие
  • Послесловие

Александр Кацура

Дуэль в истории России

От автора

Само Провидение указало им на дуэль.

(Антон Чехов)

Провидение? Промысел Божий? Или темный рок? Что имеет в виду писатель? Неужели он говорит о дуэли как о спасительном выходе из невыносимой ситуации?

Именно так!

Антон Павлович размышляет о дуэли применительно к своим героям, которые искали честный выход из запутанных отношений. Они нашли его только тогда, когда бесстрашно сошлись лицом к лицу с оружием в руках. Это чеховское озарение на самом деле можно отнести ко всей верхушке русского общества XVIII–XIX веков. И даже начала века XX.

В мрачновато-рабском (особенно с точки зрения просвещенного европейца) российском обществе прошлых столетий дуэльный обычай неожиданно и стремительно не только отвоевал себе заметное место, нет, он совершил куда большее.

Фактически он способствовал созданию (прежде всего в высших слоях общества) нового типа русского человека — бесстрашного перед лицом тяжелой раны или даже смерти, гордого, щепетильного в вопросах чести, готового бескомпромиссно отстаивать свое личное пространство и свободу выбора в душе своей. Особенно это было важно в традиционно деспотическом русском государстве. Вот почему на дуэльное поле столь безудержно стремились лучшие представители тогдашнего общества, прежде всего поэты и офицеры, поборники свободы и ревнители чести.

На поле этом пахло не только кровью и гибелью, там веяло восторгом бесстрашия. Там веяло свободой! Свободой распоряжаться своей жизнью и свободой заглядывать в лицо смерти. По понятным причинам обычай этот проник в дворянскую среду и укрепился там. И вот так вышло, что лучшая часть дворянства стала лучшей частью российского общества — в смысле честности, неподкупности, бесстрашия и бурлящей творческой энергии. Последнее качество оказалось неразрывно связанным с тремя первыми. Практически не бывало так, чтобы трус и лжец оказывались творчески состоятельными.

Именно с людьми, готовыми выйти к роковому барьеру (а это как раз они в основном создали бессмертную русскую культуру XIX века, это они грезили о свободе для всех), стоило связывать светлые надежды на будущее страны. Увы, не случилось. Поражение этой малой части общества, ее уход с исторической сцены в начале XX века обозначили тяжелейший удар по национальному характеру и по судьбам народа. Выбраться из трясины холопства, трусости, тупости, подлости и продажности мы не можем по сию пору.

Предлагаемая читателю книга пытается проследить на длинной цепочке исторических примеров ту роль дуэли, которая оказалась столь живой и действенной в становлении характера русского человека, офицера и дворянина. Автора интересуют не столько детали дуэльных обрядов, сколько характеры людей. Это в равной мере относится и к царям, и к поручикам заштатных гарнизонов, к большим поэтам и рядовым литераторам, к знаменитым генералам и мелким помещикам.

Случилось так, что история русской дуэли не только по времени, но и по внутреннему ритму, по глубинной сути своей совпала с историей Дома Романовых. Еще в XVII веке, при втором Романове, поединок по правилам проник в Россию, отвоевал себе, несмотря на суровые запреты власти, заметное и даже яркое место в жизни российского дворянства. Дуэльные баталии способствовали укреплению духа и утонченности характера русского дворянина, но одновременно собрали немалую жатву на полях русской культуры и русского воинства. Вслед за последним Романовым, относившимся к институту дуэли вполне терпимо и даже верившим, что дуэль способствует улучшению нравов в офицерской среде, в трагические минуты российской истории дуэльные обычаи столь же быстро и необратимо ушли в небытие, как и многие другие обычаи и основания старой русской жизни.

Вот почему рассказ о роли дуэли в русской истории так тесно переплетается в нашей книге с повествованием о 300-летней династии русских царей, о том, как они сменяли друг друга, заметно меняя и декорации, и ритм отечественной жизни. Но еще больше тема эта сплетается с повествованием о жизни и смерти замечательных наших писателей и поэтов, о лучших периодах в жизни страны, славных и военными победами, и небывалыми взлетами в области культуры и духа.

Дуэльный обычай в нашем рассказе не самоцель, но лишь своеобразное историческое окошко, через которое многое можно разглядеть, многое узнать о характере русского человека.


Глава I. «А мне, грешному, здешняя честь аки прах…»

Придворным же строго указать, чтобы они «иноземских немецких и иных извычаев не перенимали, волосов у себя на голове не подстригали, також и платья, кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили и людям своим по тому ж носить не велели».

(Царь Алексей Михайлович Романов) От Алексея Михайловича к Петру Алексеевичу

Первая дуэль западного образца — поединок по правилам — на русской земле случилась в мае 1666 года, в Москве, в Немецкой слободе. Участниками дуэли были молодые чужестранцы — англичанин майор Монтгомери и шотландец полковник Патрик Гордон, будущий сподвижник юного Петра I, получивший от царя звания генерала и контр-адмирала. Но эти карьерные успехи Гордона впереди. Петра еще нет на свете, он родится только через шесть лет. На московском престоле восседает его отец, «Божией милостью Великий Государь, Царь и Великий князь всеа Великия и Малыя и Белыя Руси самодержавец» Алексей Михайлович Романов. Он сын и наследник того самого отпрыска боярского рода — Михаила Федоровича Романова, которого еще шестнадцатилетним юношей в феврале 1613 года избрали на Земском соборе царем и которого спустя некоторое время спас от задумавших его погубить польских шляхтичей, представлявших интересы претендента на русский престол королевича Владислава, костромской крестьянин Иван Сусанин.

Замечательные подробности схватки англичанина и шотландца я изложу в начале следующей главы, а сейчас вспомним о Немецкой слободе. Европейское поселение появилось в Москве еще в XVI веке. «По соседству с Преображенским, — отмечал наш знаменитый историк Василий Осипович Ключевский, — давно уже возник заманчивый и своеобразный мирок, на который искоса посматривали из Кремля руководители Московского государства: то была Немецкая слобода. При царе Алексее она особенно населялась военными людьми: тогда вызваны были из-за границы для командования русскими полками иноземного строя пара генералов, до сотни полковников и бесчисленное количество офицеров».

Жители этого славного мирка, выходцы едва ли не со всей Европы, прибывая на русскую службу, сохраняли верность многим своим привычкам. Там звучали почти все европейские языки. В ту пору на Руси немцами (то есть немыми, не умеющими сказать по-русски) называли всех иностранцев. Отсюда и название поселения, где жил военный люд, оружейники и медики, алхимики и аптекари, парикмахеры и портные, пивовары и знатоки географии и математики. Слободу эту можно назвать, перефразируя графа Альгаротти, окном в Россию, приоткрытым еще задолго до Петра. Через окошко это в русскую жизнь проникло немало европейских обычаев и нравов — военных, житейских, культурных, юридических, дипломатических, в том числе, конечно, и поединки «по правилам». Собственно, и сам молодой Петр первые уроки западной жизни получил именно здесь, в Немецкой слободе, где он так любил бывать. Что же касается упомянутого неаполитанского графа, то он позже, посетив строящийся Петербург уже при Петре, скажет про русского монарха: «Царь открывает окно в Европу».

На самом деле, как мы видим, процесс был двусторонним.


Царь Алексей Михайлович.

Само существование европейского островка на окраине тогдашней русской столицы приближало Московию к Западу, готовило почву для преодоления культурных и экономических преград и барьеров. Процесс этот шел неспешно, но он шел.

Уже царь Алексей воспитывался в иное время, когда, по выражению Ключевского, в головы русских людей стала стучаться смутная пока еще потребность ступить дальше, в таинственную область эллинской и даже латинской премудрости, мимо которой, боязливо чураясь и крестясь, пробегал благочестивый русский грамотей прежних времен.

«Немец со своими новомышленными хитростями, уже забравшийся в ряды русских ратных людей, проникал и в детскую комнату государева дворца. В руках ребенка Алексея была уже «потеха», конь немецкой работы и немецкие «карты», картинки, купленные в Овощном ряду за 3 алтына 4 деньги… и даже детские латы, сделанные для царевича мастером немчином Петром Шальтом… Главным воспитателем царевича, «царевым дядькой», был боярин Борис Иванович Морозов, один из первых русских бояр, сильно пристрастившихся к западноевропейскому».

Боярин Морозов был не только воспитателем, до 1648 года он при молодом царе фактически правил государством, руководя основными приказами — Большой Казны, Стрелецким, Аптекарским, Новой Четью.

«В зрелые годы царь Алексей представлял в высшей степени привлекательное сочетание добрых свойств верного старине древнерусского человека с наклонностью к полезным и приятным новшествам… Увлекаемый новыми веяниями, царь во многом отступал от старозаветного порядка жизни, ездил в немецкой карете, брал с собой жену на охоту, водил ее и детей на иноземную потеху, «комедийные действа» с музыкой и танцами, поил допьяна вельмож и духовника на вечерних пирушках, причем немчин в трубы трубил и в органы играл; дал детям учителя, западнорусского ученого монаха, который повел преподавание дальше часослова, псалтыри и Октоиха, учил царевичей языкам латинскому и польскому». При всем при том верный заветам старины царь требовал от придворных, чтобы они «иноземских немецких и иных извычаев не перенимали, волосов у себя на голове не подстригали, також и платья, кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили и людям своим по тому ж носить не велели».

Доброта и мягкость характера Алексея заслужили ему прозвание «тишайшего царя». Это означало, что при нем не рубили головы.

Однако же, как указывает все тот же Ключевский, Алексей страдал вспыльчивостью, легко терял самообладание и давал излишний простор языку и рукам. Бранился он частенько и со всеми, не исключая патриарха Никона, которого порой обзывал «мужиком и сукиным сыном». Сильно гневался царь, когда сталкивался с нравственным безобразием, как он его понимал, и особенно не терпел надменности и пустой похвальбы.

«Кто на похвальбе ходит, всегда посрамлен бывает» — таково было житейское наблюдение царя. В 1660 году князь Хованский был разбит в Литве и потерял почти всю свою двадцатитысячную армию. Царь спрашивал в Думе бояр, что делать. Боярин И. Д. Милославский, тесть царя, не бывавший в походах, неожиданно заявил, что если государь пожалует его, даст ему начальство над войском, то он скоро приведет пленником самого короля польского. «Как ты смеешь, — закричал на него царь, — ты, страдник, худой человечишка, хвастаться своим искусством в деле ратном! когда ты ходил с полками, какие победы показал над неприятелем?» Говоря это, царь вскочил, дал старику пощечину, надрал ему бороду и, пинками вытолкнув его из палаты, с силой захлопнул за ним двери.

На хвастуна или озорника царь вспылит, пожалуй, даже пустит в дело кулаки, если виноватый под руками, и уж непременно обругает вволю. Алексей был мастер браниться той изысканной бранью, какой умеет браниться только негодующее и незлопамятное русское добродушие.

Казначей Саввино-Сторожевского монастыря, что у Звенигорода, отец Никита, выпивши, подрался со стрельцами, стоявшими в монастыре, прибил их десятника (офицера) и велел выбросить за монастырский двор стрелецкое оружие и платье. Царь возмутился этим поступком. «До слез ему стало, во мгле ходил», по его собственному признанию. Не утерпел он и написал грозное письмо буйному монаху. Характерен самый адрес послания: «От царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси врагу Божию и богоненавистцу и христопродавцу и разорителю чудотворцева дому и единомысленнику сатанину, врагу проклятому, ненадобному шпыню и злому пронырливому злодею казначею Миките». Но прилив царского гнева разбивался о мысль, никогда не покидавшую царя, что на земле никто не безгрешен перед Богом, что на Его суде все равны, и цари, и подданные, — в минуты сильнейшего раздражения Алексей ни в себе, ни в виноватом подданном старался не забыть человека. «Да и то себе ведай, сатанин ангел, — писал царь в письме к казначею, — что одному тебе да отцу твоему диаволу годна и дорога твоя здешняя честь, а мне, грешному, здешняя честь аки прах, и дороги ли мы перед Богом с тобою и дороги ли наши высокосердечные мысли, доколе Бога не боимся».

Слов нет, подкупает и изобретательный слог царя, и его богобоязненность, а особенно тонкое понимание суетности, мелочности и даже ложности многих лишь внешне выделяемых понятий и ценностей, включая и превратно толкуемую честь.

В своих записках «Путешествие в Московию» австрийский дипломат Августин Мейерберг, прибывший ко двору русского царя от имени императора Леопольда I для посредничества между Россией и Польшей, отмечает, что иностранцы не могли надивиться тому, что московский царь при беспредельной власти своей над народом, привыкшим к полному рабству, не посягнул ни на чье имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь.

Воистину замечательный был царь Алексей Михайлович Романов.

Но столь же справедливо утверждение, что отвратительны были тогдашние рабство и холопство, пронизывавшие общество сверху донизу. И ведь именно при этом «тишайшем» царе укрепилось и окончательно оформилось крепостное право, так сильно затормозившее развитие России в последующие века.

И мы не можем ныне не задуматься, а как в действительности решались немаловажные для всякого общества вопросы личного достоинства и чести в те времена на русской земле?

Стрельцы. Литография середины XIX в.

«Необходимо припомнить, — отмечал историк Иван Егорович Забелин, большой знаток русского XVII века, — что старое наше служивое сословие — боярство и дворянство, исполнено было непомерной щекотливости в отношении своей чести; не той, однако ж, чести, которая служит выражением сознания в себе человеческого достоинства; тогдашняя честь заключалась в отечестве, то есть в значении рода, к которому лицо принадлежало, собственно в почете, каким пользовался этот род и каким по нисходящему порядку должен был пользоваться всякий родич. Само собой разумеется, что власть с течением времени все больше и больше усиливала такие понятия о чести, строго охраняя законодательством честь высших сановников и вообще своих слуг, следовательно, всех служилых людей земли. В ее прямом интересе было поддерживать и соблюдать известное почетное значение лиц и целых родов, которые помогали ей в приобретении, в устройстве и охранении земли, потому что эти лица и роды представляли ту же власть, были ее органами. Таким образом, понятия о честности известного рода или известного лица ограничивались только представлениями о служебном почете, о мере жалованья, то есть расположения государя и близости к его особе. Только этим путем мог возвыситься человек и за ним весь его род. Разумеется, в обществе, пропитанном родовым началом, по которому все старое почиталось неизмеримо выше всего молодого, и старая, то есть заслуженная целыми поколениями, честь всегда почиталась больше чести молодой, хотя бы и более заслуженной».

«Буде кто, — говорилось в Уложении царя Алексея Михайловича, — кого обесчестит словом, а тот, кого он обесчестит, учнет на него государю бити челом о управе, и сыщется про то до пряма, что тот, на кого он бьет челом, его обесчестил: и по сыску за честь государева двора, того, кто на государеве дворе кого обесчестит, посадити в тюрьму на две недели, чтобы на то смотря, иным неповадно было впредь так делати».

Законы такого рода, как отмечает историк, способствовали развитию непомерной щекотливости, а также непомерного сутяжничества по делам о нарушении чести или о бесчестье одним только словом, ибо за доказанное бесчестье полагалась всегда денежная пеня обесчещенному лицу соответственно его чести или тому служебному разряду, к которому принадлежал обесчещенный.

Вот несколько типичных историй и характерных жалоб середины и конца XVII века, времени, когда столкнулись две эпохи, два стиля жизни — традиционный и зарождающийся под европейским влиянием новый.

Летом 1643 года на знаменитом Постельном крыльце царского дворца повздорили из-за домашнего тяжебного дела Иван Елчанинов с Никифором, Яковом и Михаилом Самариными.

Подали обиженные Самарины государю челобитную: «Бьют челом холопи твои Микифорко да Якушко Алексеевы дети, да Михалко Федоров сын, Самарины, на Ивана Дорофеева, сына Елчанинова, что преж сего отец его Дорофей в Ярославле в Спасском монастыре был в казенных дьячках и в монастырских слушках. В нынешнем, государь, во 151-м году июня в 14 день в твоих государевых Передних Сенях и на Постельном Крыльце он Иван бесчестил нас и родителей наших, называя нас холопей твоих своими холопи, и лаял нас матерны и всякою неподобною лаею, и называл нас страдниками и земцами, самарьины, и инеми всякими позорными словами, и дедов наших называл мужиками пашенными. И то, государь, слышали многие люди стольники и стряпчие и дворяне московские… дай всегда, государь, нам холопем твоим от него проходу нет, везде нас холопей твоих лает и позорит напрасно всякими позорными словами и похваляетца нас холопей твоих резать, мстя недружбу, что у нас дела с ним в Московском Судном Приказе, надеялся на богатство отца своего, потому, как отец его в Ярославле в Спасском монастыре был в казенных дьячках и в слушках монастырских, и будучи в слушках, был по приказам, по монастырским селам, и набогател и, утая свой чин, его Иванов отец, Дорофей, бил челом тебе Государю в житье и из житья написан по московскому списку; и был в за-Онежских погостех и там набогател жа. Милосердный государь! пожалуй нас холопей своих: вели, государь, про то сыскать… И по сыску вели, государь, в том свой государев указ учинить, чтобы нам холопем твоим и родителям нашим от такова нахала в позоре не быть и не погибнуть. Царь государь, смилуйся!» Казалось бы, есть у русского царя и другие заботы. Нет, учинен был сыск.

«151 г. июня в 16 день государь пожаловал велел про то сыскати стряпчему с ключом Ивану Михайловичу Оничкову и по сыску велел доложити себя государя.

И Ивану Михайловичу Оничкову стольники и стряпчие и дворяне московские и жильцы по государеву крестному целованию сказали: Остафей Милюков, Василий Борщов, Яков Полуехтов сказали: в нынешнем де во 151-м году июня 14 день в государевых Передних Сенех Иван Елчанинов Микифора да Якова Алексеевых детей да Михаила Федорова сына Самариных бранил матерны и называл их детьми боярскими и страдниками и самарьиными и земцами и пашенными мужиками, и говорил им, цена де вам по двадцать алтын… — Лука Ляпунов, Семен Племянников, Федор Копылов сказали: на Постельном де Крыльце Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михаила Самариных называл пашенными мужиками и земцами… — Федор Наумов, Енаклыч Челищев, Дмитрий Давыдов, Афонасей Жидовинов сказали: в Передних Сенех Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михаила Самариных называл детьми боярскими и самарьиными и пашенными мужиками и земцами. — Князь Петр Волконский сказал: на Постельном Крыльце, у Самариных с Елчаниновым, а как их зовут и он не ведает, меж ими шум слышал, а Елчанинов Самариных называл детьми боярскими и самарьиными. — Юрьи Голенищев, Петр Тиханов сказали: в Передних Сенех Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михаила Самариных называл детьми боярскими и земцами; да Юрьи же в речах своих прибавил, говорил де Иван Елчанинов Микифору Самарину с братьею: и родители де ваши земцы. — Иван Салтыков, Васильей Философов сказали: в Передних Сенех Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михаила Самариных называл самарьиными. — Григорий Глебов сказал: в Передних Сенех Иван Елчанинов говорил Микифору да Якову да Михаилу: деды де ваши пашенные мужики и земцы. — Некоторых стольников, стряпчих, дворян и жильцов, к допросу не было сыскано».

По итогам сыска и разбора Ивану Елчанинову присудили выплатить оскорбленным Самариным пеню.

Мы можем поражаться обстоятельности работы стряпчих и сыскной комиссии по, казалось бы, совершенно плевому делу. Однако вывод относительно нравов и норм поведения очевиден — крайняя обидчивость в совокупности с полным нежеланием и неумением защитить свою честь (или то, что под ней понимается) собственными силами. В этих людях сильно родовое, клановое чувство, но еще совсем нет персональных, индивидуальных свойств, нет понимания себя как автономной личности и, в сущности, нет даже подлинного самоуважения.

Дворянин, обращаясь к царю, называет себя нарочито пренебрежительным именем (Микифорко, Якушко, Ефимка, Алешка) и многократно подчеркивает, что он холоп царский.

Но вот что мы находим дальше в исторических документах.

В 1646 году обесчещен был князь Евфимий Мышецкий Федором Нащокиным и Иваном Бужаниновым. Дело, против обыкновения, миновало домашнюю царскую расправу и поведено было судебным порядком, против чего Мышецкий снова подал государю челобитную: «Бьет челом холоп твой Еуфимка Мышецкий: бил челом я холоп твой тебе государю на Федора Васильева сына Нащокина да на Ивана Иванова сына Бужанинова, что оне нас холопей твоих и родителей наших безчестили: Федор Нащокин называл нас холопей твоих всех холопи боярскими и конюховыми детми на Постельном Крыльце, передо всеми; а Иван Бужанинов на Постельном же Крыльце называл меня холопа твоего дьяком, а детишок моих подьячими и ворами и подлинниками, будто мы подписывали воровские грамоты.

И про то, государь, что оне нас безчестили, по нашему челобитью указал ты, государь, именным приказом про Ивана Бужанинова велел сыскать окольничему князю Семену Васильевичу Прозоровскому, а про Федора Нащокина велел ты, государь, сыскать окольничему князю Андрею Федоровичу Литвинову Масальскому, и по тем обыскам велел доложить себя, государя.

И они, государь, Федор Нащокин и Иван Бужанинов, умысля, чтоб им от родителей наших и от нашего безчестия бездушством отойти [1], и нас сверх того пошлинами большими в конец погубить, били челом тебе государю ложно, будто я холоп твой в сыскную роспись писал братью свою и племянников и друзей; и то государь они били челом тебе государю ложно, умысля ябеднически; а он, государь, Федор Нащокин мне холопу твоему и сам ближней свой, за ним за Федором женишка моего племянница родная Григорьева дочь Милославскаго. И по их, государь, ложному челобитью сошли им подписные челобитные, Федору Нащокину за пометою думнаго дьяка Ивана Гавренева, и Ивану Бужанинову за пометою дьяка Калистрата Акинфеева: сыскивать про то не велено, а велено нам мимо прежняго твоего государева именнаго приказу искать на них, родителей наших и своего безчестья, искать судом…»

Здесь приведена лишь небольшая часть документа, по-своему увлекательного, написанного языком экспрессивным и ярким. Подобного рода бумагами были завалены царские канцелярии.

Вот поданная царю в 1650 году челобитная сына царского казначея: «Бьет челом холоп твой Алешка, Казначея Богдана Дубровскаго сынишко. Жалоба, государь, мне на князь Лаврентья княж Михайлова сына Мещерского да на Андрея Ильина сына Безобразова: в нынешнем, государь, во 158 году февраля в 8 день приехал я холоп твой ночевать в Переднюю и дожидался я в Столовой; и пришол, государь, в Столовую Андрей Коптев в четвертом часу ночи и велел нам итти в Верх. И князь Лаврентий Мещерский и Ондрей Безобразов взошли на Постельное Крыльцо наперед; и как, государь, я пришол на Постельное Крыльцо, и князь Лаврентей и Ондрей за мною бросилися, хотели меня убить; и я холоп твой от них побежал: и князь Лаврентий, государь, за мною гонял, а Ондрей позади его за мною гонял; а князь Лаврентей, гоняючи за мною, лаял матерны и всякою неподобною лаею, и называл страднышонком, и говорил такие слова: не дорог де твой и отец, што привез мертвому немчину голову, отрезав; тебе б де у меня живу не быть. А брат, государь, его князь Андрей стоял у Архангела собора, а люди с ним с ослопы, ждали меня, как я пойду в Верх. А похвала, государь, князь Лаврентьева давно на меня в убивстве. А в то, государь, время на Постельном Крыльце не было никого, только прилучился один Иван Матвеев сын Жеребцов. Милосердный государь! Пожалуй меня холопа своего, вели, государь, про то сыскать Иваном Жеребцовым; а будет, государь, не пожалуешь, Иваном Жеребцовым сыскать не укажешь, вели, государь, на него дать свой царский суд и управу в безчестьи отца моего и матери и в моем безчестьи. Царь государь, смилуйся!»

«Государь указал по той челобитной про князь Лаврентья Мещерского и про Андрея Безобразова сыскать по своему государеву крестному целованью постельничему Михаилу Алексеевичу Ртищеву. А в том Алексей Дубровской и князь Лаврентий Мещерский оба слались на общую правду, на Ивана Матвеева сына Жеребцова. И в сыску общая правда, Иван Матвеев сын Жеребцов, по государеву крестному целованью, постельничему Михаилу Алексеевичу Ртищеву сказал: князь Лаврентей княж Михайлов сын Мещерский Алексея Богданова сына Дубровскаго на Постельном Крыльце, февраля в 8 день, в четвертом часу ночи, матерны лаел и мать его недоброю матерью называл и бить его посыкнулся; и Алексей де ему сказал: не бей де ты меня, князь Лаврентей, отец де твой моего отца, и дед де твой деда моего не бивал, и тебе де меня зде на Постельном Крыльце не бить. И князь Лаврентей де его Алексея излаял: страдник де ты бадлива мать, отец де твой мертваго немчина голову привез. А Алексей де ему молыл: сам де ты страдник, за што ты хочешь меня бить на Постельном Крыльце. А Ширинских князей холопом Алексей князь Лаврентья не называл. А Андрей Ильин сын Безобразов его Алексея Дубровскаго не бивал и матерны не лаел и ничего дурна не говаривал, и князь Лаврентья унимал».

Дело рассматривалось по статьям Уложенья, утверждавшим решение только на основании общей правды, без повального обыска и без ссылок на новых свидетелей, как было сделал князь Мещерский. На основании этих статей ему был сказан следующий указ: «Князь Лаврентий Мещерский! В нынешнем во 158-м году февраля в 9 день бил челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всеа Русии столник Алексей Богданов сын Дубровскаго на тебя, князь Лаврентья, в безчестьи отца своего и матери, и в своем, что ты их на Постельном Крыльце лаял матерны и всякою неподобною лаею, и говорил: и отец де твой не дорог; и называл его Алексея страдничонком; и государь бы его Алексея пожаловал, велел про то сыскать и по сыску указ учинить. И государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии указал про то сыскать в правду, по своему государеву крестному целованью.

А в том Алексей Дубровской и ты князь Лаврентей обослались на общую правду, на Ивана Матвеева сына Жеребцова. И общая ваша правда, Иван Жеребцов, сказал, по государеву цареву и великаго князя Алексея Михайловича всеа Русии крестному целованью: ты князь Лаврентей Алексея Дубровскаго на Постельном Крыльце матерны лаял и мать его недоброю матерью называл и бить его посыкнулся и отца его Богдана Дубровскаго безчестил, что де он Богдан мертваго немчина голову привез. И государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии, того дела слушав, указал за честь своего двора, что ты на Постельном Крыльце говорил неистовые слова, тебя, князь Лаврентья, посадити в тюрьму на две недели; а что ты его Алексея и отца его и матерь лаял и ему Алексею и отцу его и матери доправити на тебе безчестье; а что ты, князь Лаврентей, Богдана Дубровскаго и сына его Алексея после того лаял в другой ряд, и о том тебе государев указ будет у окольничего у князь Дмитрия Петровича Львова.

И марта в 9 день князь Лаврентей послан в тюрьму с истопником».

В 1674 году бил челом государю стряпчий Иван Хрущов на стряпчего Александра Протасьева, «что он Александр, на его великаго государя дворе прошиб у него Ивана Хрущова кирпичом голову. Государь указал сыскать думному дворянину и ловчему московского пути Аф. Ив. Матюшкину; а по сыску Протасьев, вместо кнута, бит батоги нещадно, за то, что он ушиб Хрущова на его государевом дворе, перед ним великим государем. Да на нем же Александре велено доправить Хрущову безчестье вчетверо».

Замечательная деталь: жалуется почти всякий так — «… — меня, холопа твоего, холопом называл». Что за страшное оскорбление — назвать холопом человека, который сам себя не только считает, но и прямо называет холопом? Не все так просто. Тут тонкие нюансы, настоящая диалектика в понимании личного достоинства, но диалектика печальная. Это мышление раба, готового пресмыкаться перед хозяином и тиранить человека, от него зависимого.

Забегая вперед, скажем, что дуэль на русской земле, при всех ее противоречиях, утвердилась как один из первых институтов, один из первых способов, отстаивая честь, «выдавливать из себя раба», буквально, по капле выдавливать, причем сразу в двух противоположных значениях — не ползать перед вышестоящим и не издеваться с презрением над стоящим ниже.

Приведенные отрывки являют собой замечательный очерк нравов XVII века, особенностей следствия и судопроизводства, а также способов сражения за честь. И если обстоятельность сыска, разбирательства и неотвратимости наказания оставляет более чем солидное впечатление, то бесконечные жалобы на бесчестье, порой напоминающие типичные кляузы, неотвратимо свидетельствуют о безнадежной слабости личного начала в людях той исторической поры, да ведь не крепостных крестьян и не городских низов, а людей из высших сословий — князей, бояр да дворян. И характерно, что знатные люди обычно не делают попытки защитить себя своими силами, но убегают в страхе от обидчика, а потом уже предпочитают жаловаться в высшие инстанции. А высшая и единственная инстанция — это, как уж исстари повелось, конечно, не кто иной, как царь-батюшка, чья канцелярия была завалена челобитными жалобами выше крыши. На разбор этих жалоб царь тратил огромное время, и остается удивляться, как у него еще оставались силы на управление необъятной страной, включая недавно присоединенную Украину.

И еще характерно, что, например, стряпчий Протасьев был бит батогами не столько за то, что прошиб голову стряпчему Хрущову, сколько за то, что прошиб ее на государевом дворе. То есть важна не столько честь какого-то стряпчего, сколько честь государства и государя.

Бесконечные тяжбы и жалобы на бесчестье к концу XVII века дойдут до таких гомерических масштабов, что молодой государь Петр специальным указом от 4-го мая 1700 года принужден будет воспретить подобные иски. Петр, человек нового мышления, давно задумывал это сделать, но непосредственным поводом послужило челобитье бывшего путивльского воеводы Алымова, в котором он изъясняет, что обидчик его Григорий Батурин в Приказной избе, на допросе по делу, сказал ему, Алымову, что он смотрит на него зверообразно. «И тем самым, — горько жалуется Алымов, — он меня холопа твоего обесчестил». И просил Алымов, ссылаясь на Уложение, «доправить на Батурине бесчестье».

Но в лице нового царя он встретил уже не того человека, которого бы радовало мелкое сутяжничество и унизительное признание в холопстве. За такое не дельное челобитье Петр, вместо традиционного наказания того лица, на которого жаловались, повелел «доправить на самом челобитчике 10 рублей пени и раздать деньги на милостыню в богадельни».

Пройдет каких-то 50-100 лет, и как разительно изменится жизнь русских дворян. Они перестанут таскать друг друга за бороду у царского крылечка. Они вообще эти бороды сбреют.

Ефимки, Якушки, Микифорки, Михалки (князья да бояре, между прочим!) скинут посконные рубахи, зипуны и тулупы, наденут плащи и камзолы, сюртуки и фраки, цилиндры и перчатки, прицепят к поясу шпаги, научатся метко стрелять из пистолетов. Они перестанут называть себя холопами Гришками да Никитками, прекратят друг друга «матерны лаять всякою неподобною лаею», напротив, заговорят со всевозможной учтивостью и даже, как правило, по-французски. И это будет не только внешний эффект. Они начнут разительно меняться и внутренне. Они начнут понимать, что существует на свете такое понятие, как личное достоинство. Они затоскуют по свободе. Они начнут жадно осваивать мировую культуру — но не наносно, а глубоко и всерьез. И скоро выведут национальную литературу на мировые вершины. И даже эти вершины превзойдут. К этому приведет всеобщий тектонический сдвиг в жизни протяженной евразийской империи.

Но что означала для русской жизни пришедшая с Запада мода на дуэль, на «поединки по правилам»? Очевидно, немало. Достаточно сказать, что почти ни один большой русский поэт не избежал дуэльных историй. Это не может быть случайным.

Когда в начале XX века по горькой исторической прихоти дворянский слой исчезнет из российского общества, исчезнут не только учтивая речь и французский прононс. Не только аристократизм и джентльменское отношение к тем, кто выше или равен, и к тем, кто ниже тебя. Не только вежливость и терпимость, уважение к другому человеку и умение выслушать оппонента. Старый «матерны лай» вновь зальет всю страну от низа до самого верха, и вместе с ним вернутся государственное и бытовое насилие, хамство и ложь, трусость и ябедничество, доносительство и сутяжничество, холопство и плебейство, жестокость и презрение к человеческому достоинству. Огромная империя выплюнет, исторгнет из себя Европу, все лучшее европейское, все аристократическое, да и почти все человеческое. И это больно отзовется на судьбах личности. Поначалу возникнет и начнет страшно разрастаться пропасть между бравурным подъемом промышленности и стремительным падением человека. Но кончится это всеобщим поражением: вслед за человеком рухнут и культура, и этика отношений, и техника, и экономика в целом. И протяженная страна, уже который раз в своей истории, очутится на дне пропасти. А при попытках выбраться из очередной исторической ямы опять забудут про главное — про честь и достоинство человека.

Глава II. «… Брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия исповержение»

Ведать тебе и беречь накрепко в своем десятке и приказать полковникам и полуполковникам, и нижним чинам начальным… и иноземцам, чтобы они… поединков и никакого смертного убийства и драк не чинили…

(Из указа царя Алексея Михайловича) От Петра Алексеевича к Елизавете Петровне

Вернемся в 1666 год. Поссорился тридцатилетний Патрик Гордон с майором Монтгомери у себя на пирушке, которую устроил по случаю дня рождения английского короля. Не сдержался англичанин и сказал что-то нелестное о местных порядках. Гордон на правах хозяина указал ему на его неправоту. Возбужденный винными парами Монтгомери стал выкрикивать оскорбительные слова.

Дальнейшие события Гордон описал в своем дневнике.

Дадим ему слово:

Журнал, или дневная записка, бывшаго в Российской службе генерала Гордона, им самим писанный. Том II-й, с 1659-1667

«Мая 29. Мой новый дом был готов, и все благородные подданные Его Священного Величества приглашены в оный, Дабы отпраздновать день рождения Его Величества. Когда все собрались, мы весело пировали, пока после обеда майор Монтгомери и я не повздорили. Он был совсем не прав и весьма меня оскорбил. Не желая беспокоить общество в такой день, я это стерпел, но мы условились сойтись завтра и решить дело посредством конной дуэли.

30. Я рано встал (хотя было очень худо от вчерашней попойки), послал к майорам Бернету и Лэнделсу — звать в секунданты — и самолично, в одиночестве, явился на квартиру к майору Лэнделсу, который не успел собраться. В поле я завидел Монтгомери, а с ним подполковника Хью Крофорда и 3 или 4 слуг. Я поспешил ему навстречу, но так как там была вязкая пашня, да и слишком близко от Слободы, попросил отъехать дальше, где почва получше.

Удалившись на мушкетный выстрел, в очень удобное место, мы разъехались, помчались друг на друга и оба выстрелили, будучи совсем рядом, — без какого-либо вреда. Я круто развернулся (конь мой весьма послушен), а его понесло прочь.

Я поскакал следом и, хотя по военному и дуэльному закону мог воспользоваться его весьма невыгодным положением, все же осадил коня и крикнул, чтобы он возвращался. Остановив своего и приблизившись, он отозвался: «Мы убьем друг друга — сразимся пешими!»

Я ответил, что довольствуюсь любым способом, спешился и отдал коня одному из его слуг (за отсутствием моих). У нас были полуэстоки (род короткой кавалерийской шпаги. — А. К.), и я скинул кафтан, но Монтгомери отказался биться на полуэстоках. Так как палаш имелся только один — у подполковника Крофорда, они послали в Слободу за другим. Я возражал против этого, требуя биться тем оружием, что было при нас, — ведь я обладал правом выбора и предложил майору выбрать эсток. Но все было напрасно. Прежде чем принесли другой палаш, явился мистер Эннанд с прочими и не позволил нам сразиться. Итак, мы покинули поле без примирения и условились сойтись завтра или в другой раз, однако вечером английские купцы нас помирили».

А на следующий день десятские люди, кои осуществляли полицейский надзор в Немецкой слободе, донесли о происшествии государю. Поначалу осерчал вспыльчивый царь, но, благодаря вступившимся за Гордона придворным, вскоре остыл, и дуэль особых последствий не имела. Однако десятским дан был наказ: «Ведать тебе и беречь накрепко в своем десятке и приказать полковникам и полуполковникам, и нижним чинам начальным… и иноземцам, чтобы они… поединков и никакого смертного убийства и драк не чинили…»

Алексей Михайлович не только простил Гордона, но уже в июне того же года дал ему важное поручение — ехать в Англию с письмом к королю Карлу II.

«Июнь 23. Я отправился в Посольский приказ, где думный дьяк спросил, не желаю ли я поехать в Англию. Я ответил «да». Он сообщил, что Его Величество намерен послать к королю письмо и я должен взять оное с собою. Я возразил, что в прошлом году действительно просил об отпуске в Англию, но теперь не имею там никаких надобностей или дел; если же предстоит ехать туда по личным делам, я не могу взять с собой такое письмо, ибо не пристало везти оное, не обладая полномочиями; на меня будут взирать как на лицо, состоящее на государственной службе, так что придется нести великие обязанности и издержки; наконец, я буду связан ожиданием ответа. На сие он сказал лишь, чтобы я подождал, пока он не вернется от Его Величества.

Через час он пришел и объявил, что Его Величество повелевает мне ехать в Англию и я должен собраться в путь за три или четыре дня. Повторив прежние доводы, я добавил, что обойден при выплате полного оклада, или месячного жалованья, по сравнению с другими — все это время я получал лишь 25 рублей в месяц, тогда как причитается 40; к тому же, как и остальные, я хотел бы оклад за целых два месяца. Он сказал, что Его Величество пожалует и велит выдать мне деньги на расходы…»

Надо сказать, что Гордон, как и многие другие иноземцы, не сразу освоился с российскими обычаями. «Честному человеку хорошо у шведов служить, — записывал он в первом томе своего дневника, — это народ справедливый, ценит каждого по заслугам…»

А что в России? Сергей Михайлович Соловьев рассказывает такую занятную и вполне понятную современному читателю историю: «Назначен был Гордону за его выезд в Россию подарок 25 рублей чистыми деньгами и на 25 рублей соболями. Иностранец не знал обычая, что для получения этого подарка надобно прежде подарить дьяка. Гордон к дьяку за подарком — тот отговаривается пустяками, Гордон бранится — нет успеха; Гордон к боярину с жалобой, боярин велит дьяку выдать подарков, но тот не выдает. Гордон в другой, в третий раз с жалобой к боярину, говорит ему прямо, что не понимает, кто имеет больше силы — он, боярин, или дьяк, потому что дьяк и не думает исполнять его приказаний. Боярин рассердился, велел позвать дьяка, схватил его за бороду, потаскал его добрым порядком и обещал кнут, если Гордон придет еще раз с жалобою. Дьяк приходит к Гордону с ругательствами; тот платит ему такою же монетою и оканчивает угрозою, что потребует увольнения от службы. Действительно, Гордон начал серьезно думать, как бы выбраться из России…человек привык приобретать добычу с оружием в руках, а тут надобно задаривать людей, которые пером ловят соболей!»

Пером ловят соболей славное выражение! Но Гордон остался и сделал великую карьеру.

Служилые иноземцы чинили ссоры и столкновения не только на пирушках и не только под влиянием винных паров.

Бывали причины и поглубже. Ровно через десять лет после первой дуэли, по возвращении из южного похода 1676 года, все тот же неугомонный Патрик Гордон, к этому времени уже полковник, получил сведения, что драгуны его полка, недовольные своеволием командира, хотят на него жаловаться и что подбивает их к тому генерал-майор Трауернихт. Найдя генерала в доме князей Трубецких, Гордон произнес резкую и обидную речь, обвинив Трауернихта в интригах. Поначалу генерал смолчал, но на другой день послал своих солдат с челобитной на Гордона. Ссора разгорелась. Гордон стал говорить, что такие дела решают не жалобой, а оружием. Назревал поединок, посредники начали переговоры об условиях боя. Но когда Гордон узнал, что дело будет докладываться молодому царю Федору Алексеевичу, он, уже вполне владея русскими обычаями, послал думному дьяку подарок в 20 рублей. Дьяк обещал быть за Гордона; за него же был и сам воевода, князь Григорий Григорьевич Ромодановский, который при докладе объявил, что все написанное в челобитной ложь: дело в том, что Гордон содержит строгую дисциплину и не позволяет своим подчиненным воровать и бегать.


Царь Федор Алексеевич.

«Я говорю это, — прибавил князь, — не потому, что Гордон мне дал что-нибудь или обещал, но зная его усердие к службе царского величества». Дело было улажено. Через год воевода отправится в ответственные Чигиринские походы, бить турок, и возьмет с собой опытного и храброго Гордона.

«Тишайший» царь помер в январе 1676 года, по нашим понятиям совсем не старым, на сорок седьмом году жизни. На престол, как мы уже знаем, вступил Федор, сын Алексея Михайловича и первой жены царя Марии Милославской, болезненный четырнадцатилетний юноша. Но уже через шесть лет умер и он, успев, однако, стать крестником младшего брата Петра, к которому он относился очень тепло, как, впрочем, и к его матушке и своей мачехе Наталье Кирилловне Нарышкиной. Влиятельные Нарышкины сумели отстранить от власти среднего сына из рода Милославских шестнадцатилетнего Ивана, страдающего, как считалось, слабоумием, и провозгласили царем десятилетнего Петра, не по возрасту рослого, развитого и веселого отрока. Но тут же последовали ответные интриги царевны Софьи, князя Ивана Хованского и всего клана Милославских, вызвавшие страшный стрелецкий мятеж в мае 1682 года, избиение бояр, сторонников Нарышкиных, и возвращение на трон царевича Ивана Алексеевича.

Как сообщает Ключевский, десятилетний Петр, бывший очевидцем кровавых сцен стрелецкого мятежа, вызвал удивление твердостью, какую сохранил при этом. Стоя на Красном крыльце подле матери Натальи Кирилловны, он не изменился в лице, когда стрельцы подхватывали на копья его сторонников — воспитателя Натальи Кирилловны боярина Артамона Матвеева, князей отца и сына Долгоруких, Ивана и Афанасия Нарышкиных, Федора Салтыкова и многих других. Разъяренные стрельцы рубили тела несчастных на куски и втаптывали их в грязь. Не пощадили стрельцы и знаменитого полководца, старого князя Григория Ромодановского. Они выдрали бороду воеводе. «Помнишь, — кричали они, — какие ты нам обиды творил под Чигирином, как голодом нас морил, ты сдал Чигирин туркам изменою». Ромодановского и его сына Андрея подняли на копья.


Артамон Матвеев. Портрет работы Фоллевенса. Конец XVII в.

«Майские ужасы 1682 года неизгладимо врезались в его памяти. Он понял в них больше, чем можно было предполагать по его возрасту: через год 11-летний Петр по развитости показался иноземному послу 16-летним юношей. Старая Русь тут встала и вскрылась перед Петром со всей своей многовековой работой и ее плодами… С тех пор московский Кремль ему опротивел и был осужден на участь заброшенной боярской усадьбы со своими древностями…»

(Ключевский,)

Однако стрельцы не решились тронуть юного царевича. Более того, Ивану предоставили трон на паях со сводным младшим братом. Править же Россией стала официальная регентша «при обоих царях» (Иване V и Петре I), их старшая сестра Софья. Не следует думать, что правление регентши было, в соответствии с расхожим мнением, насквозь старомодным и даже реакционным. Историк Николай Иванович Костомаров отмечал, что из всех шести царевен именно Софья отличалась замечательным умом и способностями». А свояк и шурин царя Петра и вовсе не сторонник Софьи князь Борис Иванович Куракин, опытный и умный дипломат, посол в Риме, Лондоне и Париже, оставил в своих записках замечательный отзыв о деятельности старшей сестры «двух царей»:


Царевна Софья.

«Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностью и правосудием всем и ко удовольству народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было; и все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножилась коммерция и всякие ремесла, и науки почали быть восставлять латинского и греческого языку… И торжествовала тогда довольность народная».

Оба юных царя при умной и властной своей сестрице играли роль представительскую, участвовали в посольских церемониях и тому подобное. Секретарь шведского посольства Кемпфер оставил любопытное описание одного из приемов 1688 года: «В Приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными камнями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно. Младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое, молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех присутствовавших, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верующую грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дав времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил со своего места, сам приподнял царскую шапку и зачастил скороговоркой: «Его королевское величество, брат наш Каролус свейский, здоров ли?»

Основное свое время юный Петр проводил в селе Преображенском, куда был сослан и он сам, и его отодвинутая от трона матушка. Там он по большей части занимался военными играми — «потехами».


Царевичи Петр и Иван у патриарха Иоакима. Миниатюра первой половины XVIII в.

Командовать батальонами «потешных» Петр призывал из расположенной по соседству Немецкой слободы молодых иностранных офицеров, смело раздавая им чины полковников, майоров и капитанов. Там же он познакомился и подружился с более зрелыми и опытными иноземцами — Францем Лефортом, Патриком Гордоном, будущими своими адмиралами. Между тем троевластное правле ние, которому насмешливо удивлялись за границей, к лету 1689 года сделалось совершенно неустойчивым. Уже женатый и, в силу этого, по русскому обычаю признанный совершеннолетним, Петр подумывал, как избавиться от опеки со стороны своей властолюбивой сестрицы, которую он называл не иначе как «третье зазорное лицо». Царевна Софья, в свою очередь, думала, как отделаться от ставшего не по возрасту воинственным Петра, к чему ее подталкивал ее новый «голант», глава Стрелецкого приказа Федор Леонтьевич Шакловитый.

Началось со слухов, что будто бы Шакловитый собирает стрельцов и делает им намеки на возможность избиения Нарышкиных и даже на убийство самого Петра.

«Шакловитый хотел было взволновать стрельцов таким же порядком, как делалось прежде, — пишет Н. И. Костомаров, — ударить в набат и поднять тревогу, как будто царевне угрожает опасность; но стрельцы, за исключением очень немногих, сказали, что они по набату дела не станут начинать. Софья ухватилась было за средство, которое ей так удалось в былые времена с Хованским.


Царь Иван Алексеевич.

В царских хоромах на «верху» появилось подметное письмо, в котором предостерегали царевну, что ночью с 7-го на 8 августа явятся из Преображенского «потешные» царя для убиения царя Ивана Алексеевича и всех его сестер». Но один и тот же прием редко срабатывает дважды.

Интрига эта не заладилась с самого начала. «Шакловитый вечером 7 августа призвал четыреста стрельцов с заряженными ружьями в Кремль, а триста поставил на Лубянке. Его подручники начали наущать стрельцов, что надобно убить «медведицу», старую царицу [2], а «если сын станет заступаться за мать, то и ему спускать нечего». Но стрельцы не слишком-то поддавались. Более того, «пятисотный стрелецкого Стремянного полка Ларион Елизарьев с семью другими стрельцами составили замысел предупредить Петра. Двое из его товарищей, Мельнов и Ладогин, отправились ночью в Преображенское известить царя, что против него затевается недоброе».

Поднятый среди ночи с постели испуганный семнадцатилетний государь в одной сорочке, босой, ускачет в ближайший лес, а когда доставят ему платье, во весь опор пустится в Троицкую Лавру, где уже на следующий день создаст и укрепит свой лагерь. К нему подтянутся «потешные» и стрельцы Сухарева полка.

«Утром с ужасом узнала Софья и ее приверженцы о бегстве Петра, — продолжает рассказ Костомаров. — Елизарьев со своими товарищами и полковник Циклер, прежде самый ревностный сторонник Софьи, тотчас уехали к Петру и откровенно объявили ему, что давно уже Шакловитый старается подвинуть стрельцов на умерщвление царицы Натальи и приверженных Петру бояр. Петр приказал написать грамоты во все стрелецкие полки, чтобы к 18 августа к нему явились в Троицу все полковники и начальники с десятью рядовыми стрельцами от каждого полка для важного государева дела». А еще Петр послал в Кремль стрелецкого полковника Нечаева с требованием выдать Шакловитого и нескольких его сторонников.

Поначалу горячая Софья распорядилась отрубить Нечаеву голову, но вскоре остыла, понимая, что ее борьба с Петром неравна. Правда, она еще успела собрать часть стрельцов и сказать им речь: «Как можно выдавать людей? Они под пыткою оговорят других, людей добрых; девять человек девять сот оговорят [3]. Злые люди разсорили меня с братом, выдумали какой-то заговор на жизнь младшего царя; из зависти к верной службе Федора Шакловитаго, за то, что он день и ночь трудится для безопасности и добра государства, они очернили его зачинщиком заговора… Сами знаете, как я управляла государством семь лет, принявши правление в смутное время; под моим правлением заключен честный и твердый мир с нашими соседями — христианскими государями, враги веры христианской приведены в ужас и страх нашим оружием. Вы, стрельцы, за вашу службу получали важныя награды, и я к вам всегда была милостива. Не могу поверить, чтобы вы стали мне неверны и поверили измышлениям врагов мира и добра! Они ищут головы не Шакловитаго, а моей и моего брата Ивана…»

Затем Софья произнесла речь перед толпой посадских людей, слуги же ее начали обносить вином стрельцов, посадских и служилых иноземцев. Даже полковнику Нечаеву вместо топора и плахи поднесли чарку водки. Тем временем Петр, не дождавшись стрелецких полковников, которые медлили с решением, затребовал к себе служилых иноземцев. Первым к нему в Троицу с военным отрядом явился Патрик Гордон. Приняты иноземцы были ласково и допущены к царской руке. Было это 5 сентября. Переход иноземцев к Петру при колебавшихся стрельцах привел дело к развязке.


Царь Петр Алексеевич.

Уже 6 сентября к вечеру толпа стрельцов явилась перед дворцом и потребовала выдачи Шакловитого. Окружавшие Софью бояре дрогнули: «Государыня царевна, не выдадим Шакловитаго, будет бунт и тогда все пропадем». Не хватило Софье духу, и она поддалась. Федор Шакловитый был выдан и на другой день доставлен в Троицкую Лавру к царю Петру. Тотчас его начали допрашивать и пытать, и, поначалу запиравшийся, под пыткой он признал, что якобы подбивал стрельцов произвести пожар в Преображенском и убить царицу. «11 сентября, в 10 часов вечера, — рассказывает Костомаров, — противЛавры, у большой дороги, вывели преступников на смертную казнь при большом стечении народа. Шакловитому отрубили голову топором. То же сделали стрельцам Обросиму Петрову и Кузьме Чермному. Полковнику Семену Рязанцеву велели положить голову на плаху, потом велели ему встать, дали несколько ударов кнутом и отрезали кусок языка».

Софье же Петр приказал перебраться в Новодевичий монастырь. Впрочем, по свидетельству историка, в монастыре «ей дали просторное помещение окнами на Девичье поле, позволили держать при себе свою кормилицу, престарелую Вяземскую, двух казначеев и девять постельниц. Из дворца отпускалось ей ежедневно определенное количество разной рыбы, пирогов, саек, караваев, хлеба, меду, пива, браги, водки и лакомств». Через девять лет, после очередных стрелецких волнений, Софья под именем Сусанны будет пострижена в монахини.

После этого наполовину выдуманного стрелецкого бунта при ни во что не вмешивающемся слабоумном Иване V (который через шесть с половиною лет тихо скончается, оставив дочь Анну, будущую императрицу) страной начнут править временщики из клана Нарышкиных, люди по большей части недалекие. Это брат царицы Лев Кириллович Нарышкин, по выражению современника, «человек пьяный, взбалмошный, делавший добро без резону, по бизарии своего гумору». Это свойственник обоих царей по бабушке Тихон Никитич Стрешнев, будущий сенатор, «человек не слишком умный, но лукавый и злой, «интригант дворовый». Лучшим среди них был князь Борис Алексеевич Голицын, наиболее умело проведший последнюю интригу против царевны Софьи. Ключевский пишет, что он был человек умный и образованный, говорил по-латыни, но «пил непрестанно» и, правя Казанским Дворцом почти неограниченно, разорил Поволжье. Пыталась вмешиваться в государственные дела и сама царица Наталья, но, по отзыву уже упоминавшегося дипломата князя Куракина, она «была править некапабель, ума малого». Эти люди поведут «правление весьма непорядочное», с обидами и судейскими неправдами, начнется «мздоимство великое и кража государственная». Они начнут вертеть Боярской думой, так что бояре первых домов останутся «безо всякого повоира и в консилии или палате токмо будут спетакулями». Начнется неистовая кража казенного золота, подделка документов, брань во дворце, вереница разжалований, преследований и новых преступлений.

В этом обществе, скажет Ключевский, напрасно искать деления на партии старую и новую, консервативную и прогрессивную: боролись дикие инстинкты и нравы, а не идеи и направления.

А Петр в это время погружен в свои «потешные» дела и в жизнь Немецкой слободы. Его фаворитом становится Франц Якоб Лефорт (Франц Яковлевич), «авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый, говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами, — словом, душа-человек или «дебошан французский», как суммарно характеризует его князь Куракин». Появляется рядом с царем и Патрик Гордон. Но это не прежний горячий вояка и беззаветный дуэлянт. Это уже, по словам Ключевского, степенный шотландец, пожилой, осторожный и аккуратный генерал, наемная сабля, «служившая в семи ордах семи царям». Дуэлями в Немецкой слободе продолжает заниматься молодежь. Но Петр до поры не замечает этого.

Что же касается степенности и осторожности генерала то о них, а заодно о нравах Петра и его тогдашнего окружения, можно судить по следующему эпизоду: «Однажды в 1691 году Петр напросился к Гордону обедать, ужинать и даже ночевать. Гостей набралось 85 человек. После ужина все гости расположились на ночлег по-бивачному, вповалку, а на другой день все двинулись обедать к Лефорту. Последний, нося чины генерала и адмирала, был собственно министром пиров и увеселений, и в построенном для него на Яузе дворце компания по временам запиралась дня на три, по словам князя Куракина, «для пьянства, столь великого, что невозможно описать, и многим случалось от того умирать». Уцелевшие от таких побоищ с «Ивашкой Хмельницким» хворали по нескольку дней; только Петр по утру просыпался и бежал на работу, как ни в чем не бывало». От пьянства умирать разрешалось. На поединках же — ни в коем разе.

В январе 1696 года, по смерти старшего царя Ивана, двоевластие формально заканчивается. Еще через год, в начале 1697 года, после неоднократных уговоров Лефорта, Петр решается на поездку в Европу, дабы своими глазами посмотреть на тамошнюю жизнь и нравы. Отправляется он инкогнито, под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова, то есть в том чине, в каком тогда и состоял, ибо он хоть и царь, но для примера другим начал военную службу с низшего чина.

Его непоседливость, его открытое недовольство старыми порядками, отправка людей за границу, а главное, неслыханное по тому времени желание самому ехать учиться у иноземцев уже возбудили против него недовольство, а то и злые умыслы. Перед самым отъездом открылся очередной заговор.

23 февраля, когда Петр во дворце Лефорта кутил на прощание с боярами, дали ему знать, что явился с доносом давешний знакомец, пятисотный стрелец Ларион Елизарьев. Позвали Лариона к Петру, и объявил стрелец, что полковник Иван Циклер замышляет убить царя. Тот самый Циклер, которого только что Петр пожаловал в думные дворяне и которому поручил построить Таганрог.

Циклер, рассказывает Костомаров, был схвачен и под пыткою показал на окольничего Соковнина, заклятого старовера, брата боярыни Морозовой и княгини Урусовой, признаваемых раскольниками до сей поры за мучениц. Соковнин подпыткою сознался, что вел разговоры об убиении царя, поскольку-де государь ездит один или с малым числом людей. При этом окольничий оговорил зятя своего Федора Пушкина и его сына Василия. Вражда к государю происходила, по их словам, оттого, что он начал посылать людей за море учиться неведомо чему. Циклер к тому же рассказал, что будто бы в прежние годы царевна Софья и покойный ныне боярин Иван Милославский подбивали его убить младшего царя. Разгневанный Петр приказал вырыть гроб Милославского и привезти в Преображенское на свиньях. Гроб открыли. Соковнину и Циклеру сначала рубили руки и ноги, причем так, чтобы кровь их стекала в гроб Милославского, а уж потом отрубили и голову. Федору Пушкину тоже отрубили голову. На Красной площади был установлен столп с железными спицами, на которых красовались отрубленные головы.

Александр Сергеевич Пушкин не мог пройти мимо такого факта из жизни предка и рассказал о нем в стихотворении «Моя родословная», допустив, однако, небольшую фактическую ошибку — он спутал плаху с виселицей:

Упрямства дух нам всем подгадил:
В родню свою неукротим,
С Петром мой пращур не поладил
И был за то повешен им.
Его пример будь нам наукой:
Не любит споров властелин…

А Петр усилил караул у ворот Новодевичьего монастыря, комендантом в Москве посадил верного Патрика Гордона и смело отбыл в Голландию — учиться строить корабли.

Московским же стрельцам пришла тяжелая пора. Они потеряли привилегии царских охранителей и были посланы в отдаленные города и крепости на тяжкую службу при скудном содержании. Подняли они однажды бунт и решили идти на Москву: «Надобно перебить всех немцев, бояр, самого царя не пускать в Москву и даже убить за то, что «сложился с немцами». Навстречу им вышел боярин Шеин с двумя генералами — Гордоном и князем Кольцо-Мосальским, — с большим войском при 25 пушках. Решительные переговоры с восставшими стрельцами повел Гордон, сказавший: «Если вы теперь не примете милости его царского величества и мы принуждены будем силою привести вас к повиновению, тогда уже не будет вам пощады». Стрельцы в ответ обнародовали челобитную, в которой, помимо жалоб на тяжелую и голодную стрелецкую жизнь, говорилось, что в Москве «великое страхование, город затворяют рано вечером и поздно утром отворяют, всему народу чинится наглость; и еще они слышали, что идут к Москве немцы и то знатно последуя брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия исповержение».

В войске Шеина и в стане стрельцов отслужили молебны и приготовились к бою. Против стрельцов боярин послал Гордона с пушками. После нескольких залпов стрельцы бросились врассыпную. Осталось их ловить и вязать.

Петра известие о новом стрелецком бунте застало в Вене. Царь поскакал на родину. Он прибыл в Москву 25 августа, сообщает Костомаров, а на другой день, 26-го, в Преображенском селе царь немедленно начал делать то, чего так опасались стрельцы, — обрезать бороды боярам и одевать их в европейское платье.

Много новшеств, которые принесли в русскую жизнь Немецкая слобода и заграничные путешествия царя, Петр не только охотно принял, но и сам активно распространял. Кроме, пожалуй, одного. Он категорически не принял практику решения споров по вопросам чести с помощью специально организуемых вооруженных поединков по правилам, устанавливаемым не государством и монархом, а самими зачинщиками ссор. Здесь не мог не сказаться противоречивый характер русского самодержца, напоминающий в чем-то характер его отца, разъезжавшего в немецкой карете и посещавшего «комедийные действа», но не велящего русским людям одеваться по европейской моде.

Петр пошел дальше не только в вопросах одежды. Однако, с живостью перенимая внешний стиль западной жизни, упорно учась военному и флотскому делу, инженерным и строительным наукам, устроению министерств и коллегий, Петр совершенно не обращал внимания на совокупную группу социальных проблем, на вопросы устроения жизни с точки зрения души человеческой, с точки зрения проблем личности, ее развития, ее свободы. Впрочем, он, наследник и восприемник крепостного права в самом его разгаре, еще и не мог и не умел эти вопросы ставить. На сто процентов оставался он в этом отношении восточным деспотическим владыкой. Он мог быть добрым отцом своих подданных, но столь же часто мог быть суровым и беспощадным судией. В гневе он мог пытать и четвертовать неугодных. Во время стрелецкой казни 1698 года первым пяти осужденным стрельцам царь Петр лично отрубил головы, и сделал это хладнокровно и мастерски, точно так же, как впоследствии он будет лично рвать зубы у своих любимых придворных. Но он и в мыслях не мог допустить, чтобы подданные, вчерашние холопы государевы, могли бы претендовать на независимость в решении проблем собственной чести, собственных прав, собственной жизни и собственной смерти. Они могли умирать только лишь по воле Господней, или по воле монаршей, или на поле боя. И никак иначе.


Мундир полковника гвардейского Преображенского полка.

А поскольку в Немецкой слободе дуэли случались все чаще, государь повел с этой пахнущей вольнодумством модой решительную борьбу. Ранее до этого не доходили руки. Петр учился, боролся за власть, превращал «потешные» полки в боевую армию, начинал строить флот, предпринял южные походы, отвоевал у турок Азов и стоял на пороге длительной и упорной Северной войны. Ему еще предстояло «прорубать окно в Европу».

Но вот произошла смена столетий, и двадцативосьмилетний царь огляделся. И среди прочего увидел, что как-то само собою, незаметно, дуэли в Немецкой слободе, на которых «чинились напрасные смертные многия убийства», стали обыкновенным явлением. И вот тогда в ответ на участившиеся поединки уже в начале XVIII века самовластный царь Петр Алексеевич издал указ «О нечинении иноземцами никаких между собой ссор и поединков под смертной казнию» — первый в России государственный акт, направленный против дуэлей. Это был тот нечастый случай, когда Петр, опасаясь дурного примера иностранцев, пытался пресечь распространение иноземного обычая в зародыше.

Таким же противодуэльным духом пронизан и следующий петровский закон — «Краткий Артикул» 1706 года, запрещавший все вызовы, поединки «или хотя словом или через знак скрытныя драки», то есть дуэли под видом невинной и случайной ссоры, как бы невзначай переросшей в бытовую распрю или даже драку, которую, в свою очередь, не всегда отличишь от дуэли. «Артикул» недвусмысленно грозил участникам поединка смертной казнью. Та же участь ожидала секундантов и даже случайных свидетелей, если они не сообщали о дуэли «в караул».

Еще через некоторое время был обнародован «Устав Воинский», куда вошли «Патент о поединках и начинании ссор» и «Артикул Воинский», предусматривающие самые тяжелые наказания: подготовка к дуэли и тем более участие в ней карались виселицей. Погибшего же на поединке предписывалось повесить за ноги.

Поневоле возникает вопрос: отчего такая суровость? Быть может, государь заботится о здоровье и благополучии своих повздоривших подданных и потому готов взять их под сень закона, пусть и самого строгого? Отчасти это имело место, что нетрудно объяснить идущими из прошлого семейно-патриархальными традициями, связывающими государя и его подданных. Но гораздо сильнее был иной мотив, идущий от старых времен и представлений, авторитарных и деспотических


«Устав воинский» Петра I.

Ведь жизнь да и сама смерть государевых подданных принадлежит только государю, поскольку все они холопы сверху донизу. И если вдруг они дерзают сами распоряжаться своей жизнью и своей смертью, то тем самым они как бы бросают вызов верховному владыке, поступают излишне вольнолюбиво и даже преступно, ибо «сим преступается против Его Величества, своего Государя», как провозглашалось в «Кратком Артикуле».

Однако молодые русские дворяне, вопреки суровым указам, быстро почувствовали, что дуэльные обычаи открывают им новую и по-своему увлекательную тропу в область ранее незнакомого и неожиданно пьянящего понимания личного достоинства и что дуэльное поле — это поле новой и какой-то головокружительной свободы. Вот почему реформы Петра, быстро сближавшие Россию и Европу, против воли самого реформатора создавали благоприятные условия для распространения в среде русских молодых людей не только полезных европейских обычаев, но и того, что российскому императору казалось вредным.

Летом 1717 года граф Никита Моисеевич Зотов, бывший «дядька» и воспитатель малолетнего Петра, посланный с молодыми русскими дворянами за границу, извещал императора в Петербург: «Маршал д'Этре призывал меня к себе и выговаривал мне о срамотных поступках наших гардемаринов в Тулоне: дерутся между собой… Того ради отобрали у них шпаги». В сентябре новое письмо: «Гардемарин Глебов поколол шпагою гардемарина Барятинского и за то под арестом обретается…» Благодаря таким письмам мы знаем имена первых русских героев дуэльных историй. Начальная пора характерна тем, что, если в России на дуэлях дерутся иностранцы, то русские занимаются похожим делом в основном тоже за границей, где они и сами — иностранцы.

Здесь имеет смысл припомнить такую оригинальную фигуру, как граф Петр Андреевич Толстой, один из сподвижников Петра Великого. Проживший долгую жизнь во времена потрясений и перемен, Петр Андреевич, убежденный сторонник умной и сдержанной Софьи, поначалу был яростным противником молодого царя-реформатора и его крутых преобразований. Но, будучи человеком проницательным, с провидческим даром, он вовремя сообразил, что разумнее оказаться на стороне властного и всесильного царя. Юный Петр охотно принял услуги толкового и опытного царедворца, но говаривал о нем так: «Имея дело с Толстым, надо ухо держать востро, а камень за пазухой, чтобы череп ему разбить, а то укусит».

Видимо не желая держать столь опасного придворного рядом с собой, царь в 1697 году отправил его в Италию для изучения морского дела. 52-летний Толстой (а в начале XVIII века это возраст старика) поехал без колебаний, помимо морской науки выучил итальянский язык, пристрастился к хорошим винам и картам, освоил фехтование на шпагах и рапирах и не раз ввязывался в горячие споры, вызывая молодых итальянских дворян на поединок. К чему эти поединки привели, достоверно не известно, ибо по понятным причинам умный и скрытный Толстой не афишировал свои похождения.


Дьяк Н. М. Зотов обучает царевича Петра. Миниатюра XVIII в.

Однако в Италии он не ужился и через несколько лет отправился послом в Константинополь.

Царь распорядился выдать новоявленному дипломату 200 000 червонцев на подкуп влиятельных сановников Оттоманской Порты. Значительную часть этой суммы Толстой без малейших колебаний присвоил себе, но секретарь посольства донес об этом в новую русскую столицу. Узнав о доносе, Толстой, недолго думая, секретаря отравил. От высочайшего гнева его спасло резкое охлаждение русско-турецких отношений, однако подстерегла другая напасть: турки, обидевшись на воинственную политику северного соседа, засадили русского посла в подземелье Семибашенного замка в Константинополе-Стамбуле, где бедный дипломат просидел много лет. В 1714 году султан смилостивился и выпустил узника.

Когда изможденный, но не сломленный Толстой вернулся в уже сияющую новостройками северную столицу, его прежние грехи быльем поросли. Отходчивый Петр обнял турецкого сидельца, весело блеснул глазами. Вчерашний узник быстро разобрался в обстановке, оценил влияние и могущество ранее неизвестного ему Меншикова. Он поднес светлейшему князю 20 000 рублей (скорее всего, из сохранившихся украденных), и тот немедленно произвел его в сенаторы. Петр Андреевич с великой охотой включился в большую политику Где им был вскоре куплен на невольничьем рынке вывезенный турками из Африки, с берегов озера Чад, семилетний чернокожий мальчик, сын африканского князя. Толстой отправил его в только что заложенный Петербург в подарок царю Петру. В России мальчика стали называть Абрамом (Ибрагимом в звучании арабском) Ганнибалом.


Граф Петр Андреевич Толстой.

Начав карьеру с должности камердинера царя, африканец получил блестящее образование, стал военным инженером, строил крепости и дослужился до звания генерал-аншефа и по поручению царя отправился за границу и выманил в Россию беглого царевича Алексея, поклявшись тому на кресте и Евангелии, что суровый отец его простит и никакой каре не подвергнет. Но по возвращении в Петербург именно Толстому, назначенному начальником Тайной канцелярии, поручил царь возглавить следствие по делу опального царевича. И Петр Андреевич повел следствие с усердием. Существует предание, что во время пытки перед казнью царевич Алексей проклял и самого П. А. Толстого, и весь род его до 25-го колена. На смертном приговоре царевичу среди ста подписей росчерк Толстого стоит на девятом месте. Царь наградил верного слугу орденом Андрея Первозванного, подарил ему несколько деревень с шестью тысячами крестьянских дворов, сразу сделав его одним из богатейших людей в России. При этом Петр не упускал возможности сказануть Толстому при очередной встрече что-нибудь в таком духе: «Голова, голова, как бы не так умна ты была, давно бы отрубить тебя велел». Однако же не отрубил, но сделал старика Толстого еще и президентом Коммерц-коллегии.

В день коронации императрицы Екатерины I в мае 1724 года Петр Андреевич Толстой был удостоен титула графа Российской империи. Ему было уже за 80 лет, когда, после смерти Петра, он, будучи членом Верховного тайного совета, включился в заговор против Меншикова. Но заговор провалился.

Граф Толстой был лишен всех чинов и званий и сослан в Соловецкий монастырь, где умер в возрасте 85 лет.

Кровь этого неукротимого человека текла в жилах многих прославленных потомков — всех знаменитых Толстых, но также и Одоевских, и Чаадаевых, и Пушкиных, и Трубецких, и Оболенских, и Волконских, и Веневитинова, и Тютчева, и Константина Леонтьева. (Подробнейшую генеалогию рода Толстых — Пушкиных оставил нам великий русский генетик Николай Кольцов в 1926 году


Светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Описание замечательных представителей династии Толстых — Пушкиных можно найти в удивительной книге «Генетика и гениальность» биолога и генетика Владимира Эфроимсона, изданной в 1998 году.) К этому надо добавить, что в каждом поколении потомства первого графа Толстого встречался психически больной человек, что всякий раз связывали с проклятием царевича Алексея. Почти во всех поколениях графа были и дуэлянты. А о таком знаменитом бретере, как граф Толстой-американец, будет целая глава.

Во времена графа Петра Андреевича поединки на его родине среди русских дворян все еще довольно редки. Но не потому, что суровые указы грозят смертью правым и виноватым, победителям и побежденным. Тем более что не известно ни одного случая применения этих указов на деле. Никого за дуэль не сунули в петлю, никого не повесили за ноги. Тут впору припомнить известные слова: суровость российских законов обычно компенсируется необязательностью их исполнения.

Поединки редки просто потому, что еще сам институт русской дуэли — в младенческом возрасте. Однако же начало положено. И развитие в этом направлении, несмотря на все противодействия, пойдет быстрое. К тому же после смерти императора усиление влияния иностранцев при русском дворе станет еще более заметным. Будет способствовать оно и распространению дуэлей. А борьба с ними как с вредным европейским обычаем отойдет на второй план.

Петр умер в конце января 1725 года. (По странному совпадению почти все Романовы оставляли сей мир в январе месяце) Перед кончиной он с необходимостью предался тяжелому размышлению — кого оставить наследником императорского трона.


Императрица Екатерина I.

Дело в том, что еще в 1722 году, после смерти сыновей, император издал указ о престолонаследии. Автоматическую передачу власти от отца к старшему сыну Петр посчитал «недобрым обычаем» и предложил новый механизм, согласно которому царствующий монарх своей волей назначает наследника. Высшие царедворцы, ознакомившись с указом, были в некотором смущении, но покорно дали слово выполнить монаршую волю. Но кого назначить? Над этим и думал умирающий пятидесятидвухлетний император Петр Великий. (Великим его стали называть еще при жизни.)

У него была любимая жена Екатерина (урожденная Марта Скавронская), с которой он прожил около двадцати лет и которую недавно, год назад, он официально короновал, присвоив ей титул императрицы и расхвалив ее в официальном манифесте. Но последовала неприятная история с камергером Екатерины, молодым Виллимом Монсом, которого заподозрили в непозволительной связи с его госпожой. Петр по обыкновению был крут. Монсу после недельного пыточного следствия отрубили голову. Официально — за взятки и казнокрадство. Имя императрицы не трогали. Жена Цезаря вне подозрений. Однако же после этого Петр не решился назвать ее своей наследницей. Была старшая дочь Анна, просватанная за герцога Голштинского, готового претендовать и на шведскую корону, поскольку он был родным племянником «печального героя Полтавы» Карла XII. Петр любил Анну более всех в семье. Она была умна, любознательна, склонна к занятию серьезными предметами, не терпела русских обычаев, зато любила европейские. Это все было по сердцу Петру, и кое-кто в России подумывал, что муж Анны имеет шанс открыть в империи новую династию. Но была и младшая дочь — четырнадцатилетняя Елизавета. Был, наконец, девятилетний внук, великий князь Петр Алексеевич, сын казненного Алексея. Но император даже не хотел о нем думать, опасаясь именно с этой стороны, от рода Лопухиных, противодействия его реформам. Петр откровенно не заботился о воспитании и обучении внука, давая тем ясно понять, что не желает и не рассчитывает, чтобы этот ребенок оказался когда-либо на престоле российском. За миг до кончины слабеющей рукой он написал: «Отдайте все…»

И более ни слова. Сановники оказались в тяжелом раздумье.

Еще ко времени последней болезни и кончины Петра прошел слух о существовании в Петербурге заговора старых вельмож, чьи сердца еще были верны прежним порядкам, о том, чтобы заточить в монастырь Екатерину вместе с дочерьми, а на престол возвести юного великого князя, внука царя.

Но, к счастью Екатерины, прознал об этом Меншиков. На троне оказалась Екатерина, а сторонники великого князя оказались не у дел. И только барон Андрей Иванович Остерман, почти полностью обрусевший умный иноземец и последовательный сторонник великого князя, единственный сумел ловко и вовремя притвориться больным и тем не потерял расположения императрицы и даже сохранил полученную от Петра должность вице-канцлера.

Но уже спустя два года императрица Екатерина I ушла в мир иной. На троне стараниями все того же светлейшего князя Меншикова оказался нелюбимый Петром его внук и полный тезка Петр Алексеевич, которому еще не исполнилось двенадцати лет. На другой день после венчания на царство, одиннадцатилетний император написал сестрице своей Наталье письмо: «Богу угодно было призвать меня на престол в юных летах. Моею первою заботою будет приобресть славу добраго государя. Хочу управлять богобоязненно и справедливо. Желаю оказывать покровительство бедным, облегчать всех страждущих, выслушивать невинно преследуемых, когда они станут прибегать ко мне, и, по примеру римскаго императора Веспасиана, никого не отпускать от себя с печальным лицом». Позже он озвучил эти слова на заседании Верховного тайного совета.

Воспитателем царствующего отрока был назначен Андрей Иванович Остерман, получивший титул обер-гофмейстера. Только что произведенный в адмиралы и имеющий к тому же чин фельдмаршала Меншиков освободил заточенную в Шлиссельбурге бабку юного государя императора Евдокию Лопухину и просил ее благословения внуку на брак со своей дочерью княжною Меншиковой. Еще через пару дней юный государь, войдя в покои светлейшего князя, где толпилось несколько вельмож, озадачил всех фразой: «Я сегодня хочу уничтожить фельдмаршала». Пока царедворцы в недоумении переглядывались, Петр II вручил Меншикову подписанный патент на чин генералиссимуса. Еще через несколько дней архиепископ Феофан Прокопович, будто бы в соответствии с волей покойной императрицы и с согласия Верховного тайного совета, а на самом деле под давлением все еще могучего Меншикова, совершил обряд обручения молодого царя с княжной Марией Александровной.

Царский воспитатель барон Остерман попал в Россию благодаря случаю, а случаем этим оказалась дуэль. Он был родом из Вестфалии, по происхождению незнатный человек,» сын пастора. Поступив в университет Йены, он попал в атмосферу веселья и буйных студенческих пирушек. Это было время, когда все студенты носили шпаги и готовы были обнажить их по любому поводу. На одной из таких пирушек студиозус Генрих Иоганн Фридрих Остерман повздорил с другим студиозусом. Разгоряченные винными парами, они вышли во двор, и Остерман проколол шпагой своего товарища. После этого он не мог оставаться в университете, не мог оставаться в Йене. Он вообще покинул Германию, оказался в Голландии и там, в Амстердаме, наткнулся на русского вицеадмирала Крюйса, который по поручению царя вербовал на русскую службу разных полезных и сведущих людей. Умный и честолюбивый Остерман понял, что он нашел свой шанс. Он поступил к вице-адмиралу в частную службу и принялся ретиво изучать русский язык. Вскоре он был уже в России. Понадобилась однажды Петру записка о каком-то предмете. Царю подали ее написанной по-русски и в таком превосходном виде, что царь не мог не спросить, кто ее готовил. Ему ответили, что иноземец, не более двух лет живущий в России. Царь немедленно взял иноземца в свою канцелярию.

«Никогда ни в чем этот человек не сделал погрешности, — говорил о нем Петр впоследствии. — Я поручил ему писать к иностранным дворам и к моим министрам, состоявшим при чужих дворах, отношения по-немецки, по-французски, по-латыни; он всегда подавал мне черновые отпуски по-русски, чтоб я мог видеть, хорошо ли понял он мои мысли». Был такой случай во время переговоров о Ништадтском мире: Петр вручил Остерману 100 тысяч червонцев на подкуп шведских дипломатов. Остерман употребил в дело и с пользою всего 10 тысяч, а 90 тысяч вернул в казну.


Граф Андрей Иванович Остерман.

Мог ли Петр, хорошо знавший иных казнокрадов, не обратить на это внимания? Петр пожаловал честному немцу титул барона, а по отставке Шафирова сделал его вице-канцлером. При Екатерине I Остерман не только сохранил эту должность, но был удостоен ордена Св. Андрея Первозванного и получил звание действительного тайного советника. При Петре II он становится, как говорилось выше, воспитателем молодого императора и его обергофмейстером при сохранении всех прежних должностей и членства в Верховном тайном совете. При всем при этом барон Андрей Иванович Остерман был одним из первых зачинателей того замечательного вольнодумства, которым прославился весь русский XVIII век.

После того как Меншиков внезапно попал в опалу (причины на самом деле накапливались давно) и был сослан сначала в одно из своих имений (Раненбург), а потом в далекий сибирский Березов, влияние людей типа Остермана усилилось.

Но не надолго. Император для коронации перебрался в Москву,


Вице-канцлер Петр Павлович Шафиров.

Повод же был характерным. Меншиков был вор масштабный, и все об этом знали. Погорел на мелочи. Летом 1729 года цех петербургских каменщиков поднес императору подарок в 10 тысяч червонцев. Юный царь тут же распорядился отправить их в подарок любимой сестрице Наталье. На беду, придворного в коридорах повстречал генералиссимус и поинтересовался, что тот несет. А узнав, тотчас отобрал, пробормотав при этом, что царь молод и счета деньгам еще не знает. На другой день император повстречал сестру и спросил, довольна ли она подарком. Увидев недоумение великой княжны, позвал царь придворного. «Меншиков отнял», — коротко объяснил тот. Позвали светлейшего. «Как вы смели, князь, не допустить моего придворного исполнить мое приказание?» — гневно спросил 13-летний император и топнул ногой. И Меншиков растерялся. Он, всесильный правитель России, не ожидал бунта от опекаемого им отрока. «О чем вы, государь, — забормотал он, — если вам так важны эти жалкие 10 тысяч, то я не только готов их вернуть, но сейчас же прикажу доставить из моей казны миллион». Этот эпизод был началом конца светлейшего князя.

А далее за дело умело взялись многочисленные враги Меншикова.

Не любил юный царь чухонской земли и лютерской веры. Москва же с ее золочеными маковками очаровала его. В древней столице он полностью попал под влияние князей Долгоруковых, которые искренне полагали, что России не нужны заморские новшества, не нужен флот, не нужен чуждый онемеченный Петербург. Это означало, что резко усилились позиции консервативной партии.

«Перенесение столицы обратно в Москву, — писал Н. И. Костомаров, — потянуло бы всю Русь к прежней недеятельности, к застою и к спячке, как уже того и опасались сторонники преобразования. Конечно, нельзя утверждать, что было бы так наверное, а не инак, потому что случаются нежданные события, изменяющие ход вещей. Таким случайным, нежданным событием и явилась на самом деле рановременная кончина Петра Второго, которую можно, по соображениям, считать величайшим счастием, посланным свыше для России: смерть юноши-государя все-таки была поводом к тому, что Россия снова была двинута по пути, проложенному Великим Петром, хотя с несравненно меньшею быстротою, энергией и ясностью взглядов и целей».

Петр II, последний прямой Романов, умер четырнадцати лет от роду. И, конечно же, в январе. Незадолго до этого умерла его любимая старшая сестрица Наталья. В ночь с 18 на 19 января 1730 года занемогший накануне царь закричал: «Запрягайте сани, хочу ехать к сестре!»

Наступило десятилетие курляндской герцогини Анны, дочери слабоумного царя Ивана V, старшего соправителя Петра I. Анна Ивановна, которую возвел на престол Верховный тайный совет, тоже не отличалась особыми умом и волей, и страной начал управлять ее фаворит, сорокалетний граф Эрнст Иоганн Бирон. За годы правления Бирона немецкое влияние в России резко усилилось. Однако же это не мешало стране, несмотря на дворцовые нелепости, осторожно, словно на ощупь, двигаться вперед.

Не сдал позиций и вице-канцлер Остерман. Он фактически руководил внешней политикой страны. Были и военные успехи.

В августе 1739 года по случаю победы над турками и татарами и взятия турецкой крепости Хотин молодой Ломоносов, в ту пору бывший студентом во Фрейберге[4], написал оду, где были такие слова:

Россия, коль счастлива ты
Под сильным Анниным покровом!
Любовь России, страх врагов,
Страны полночной героиня,
Седми пространных морь брегов
Надежда, радость и богиня,
Велика Анна, ты доброт
Сияешь светом и щедрот…

Если и вправду был «свет щедрот», то на неизбежном фоне казнокрадства, бесконечных интриг, доносов, шпионажа. И закончилось все это по смерти Анны Ивановны дворцовым хаосом 1740 года. Императором был объявлен только что родившийся правнук Ивана V, сын принца Антона Ульриха Брауншвейгского, вошедший в историю под именем Ивана VI Антоновича.

Добродушный и верный монархической идее Ломоносов и здесь отличился одою. От имени веселящейся России он обращался к младенцу (коего именовал Иоанном Третьим, что на самом деле более верно, ибо царем впервые стал Иван Четвертый, первые же три Ивана царями не были, а были великими князьями):

Породы царской ветвь прекрасна,
Моя надежда, радость, свет,
Счастливых дней Аврора ясна,
Монарх, Младенец райской цвет,
Позволь твоей рабе нижайшей
В твой новый год петь стих тишайший.
(Коль счастлив сих восход планет)!
От вас мои нагреты груди,
И ваши все подданны люди,
Что просят вам несчетных лет.

Судьба не исполнила эту просьбу. Еще некоторое время за младенца правил Бирон, но вскоре, после дворцового переворота 9 ноября 1740 года, его сменила мать Ивана Антоновича, внучка Ивана V, 22-летняя принцесса мекленбургская Анна, дочь мекленбургской герцогини Екатерины Ивановны, вошедшая в русскую историю под именем Анны Леопольдовны.

Однако через год случился еще более радикальный переворот.

В ночь на 25 ноября 1741 года в казармы Преображенского полка явилась переодетая в мужской мундир молодая женщина (ей было 32 года). Восторженные гвардейцы узнали в ней дочь императора Петра Великого Елизавету. Они тут же подняли ее на руки и под шум, крики и бряцание оружия внесли во дворец. Со стороны немецкой партии, пытавшейся до этого управлять Россией, серьезного сопротивления оказано не было. Анну Леопольдовну и ее мужа принца Антона-Ульриха Брауншвейгского отправили в ссылку, сначала в замок Дюнамюнде в Курляндии, а потом в Холмогоры. Годовалого Ивана VI Антоновича заточили в тюрьму. (В 1764 году, уже при Екатерине II, он будет убит во время попытки поручика Мировича освободить его из Шлиссельбургской крепости.)

Андрей Иванович Остерман был предан суду, приговорен к смертной казни, которую заменили ссылкой в ранее освоенные Меншиковым сибирские края, а именно в тот же Березов.

Так начался двадцатилетний период правления императрицы Елизаветы Петровны. Ничуть не смущенный этими событиями Ломоносов продолжал свою торжественную одическую речь, но уже по новому поводу:

Чтоб стройность праздничного тона
И муз поющих ныне речь
Едина громко разносилась
И нашей радости сравнилась;
Чтоб воздух, море и земля
Елисавету возглашали
И, купно с ней Петра хваля,
Моей бы лире подражали.

Глава III. «Под опасением перерезания горла все соблюдали строжайшее учтивство…»

Я читал в прекрасной книге, как бишь ее зовут… что один сын в Париже вызвал отца своего на дуэль…

А я, или я скот, чтоб не последовать тому, что хотя один раз случилося в Париже?

(Денис Фонвизин, «Бригадир») От Елизаветы Петровны к Екатерине Великой

Надо сказать, единодушие гвардейцев объяснялось не только патриотическим порывом, не только восторженным отношением к «великой петровой дщери», но и теми немалыми средствами, кои вложил в переворот французский посланник маркиз де ла Шетарди. Впрочем, как рассказывает в своих записках Екатерина II, сумма, врученная маркизом одному из участников заговора, графу Лестоку, была потом маркизу возвращена. Тем не менее заемные деньги роль свою сыграли, и с приходом Елизаветы французская партия в России заметно потеснила партию немецкую (правда, не столь радикально, как того ожидали французы и их российские сторонники). И все же усиление французского влияния не могло не привести к целому потоку следствий


Императрица Елизавета Петровна.

Если при Петре главенствующими иностранными языками были голландский и немецкий, то теперь в придворных кругах зазвучала французская речь. Более того, в Петербурге сделались известными и даже модными имена Вольтера, Фенелона, Фонтенеля. Все французское стало волновать воображение россиян.

7 ноября 1741 года Елизавета Петровна объявила манифестом о назначении наследником российской короны своего тринадцатилетнего племянника, сына умершей старшей сестры Анны Петровны и герцога голштинского (гольштейн-готторпского) Карла Фридриха.

Звали племянника Карл Петер Ульрих. На следующий год он торжественно прибыл в Россию, где его стали величать Петром Федоровичем.

Великий князь Петр Федорович.

Неутомимый Ломоносов сочиняет новое произведение, называющееся:

ОДА

НА ПРИБЫТИЕ ИЗ ГОЛСТИНИИ И НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА ГОСУДАРЯ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ПЕТРА ФЕДОРОВИЧА 1742 ГОДА ФЕВРАЛЯ 10 ДНЯ

Дивится ныне вся вселенна

Премудрым вышнего судьбам,

Что, от напастей злых спасенна,

Россия зрит конец бедам[5]

.

И что уже Елисавета

Златые в ону вводит лета,

Избавив от насильных рук[6].

Красуются Петровы стены,

Что к ним его приходит внук,

Прекрасной Анной днесь рожденный.

Через пару лет Елизавета подыскала племяннику невесту. Из крохотного немецкого княжества привезли 15-летнюю девочку — Софию-Августу-Фредерику Ангальт-Цербстскую. Смышленая немецкая принцесса смущена, испугана, однако она живо наблюдает людей и нравы огромной и таинственной северной страны.

Как впоследствии писала София-Августа-Фредерика (- уже под коротким и звонким именем Екатерины И), выбор на нее пал не сразу: «При русском дворе тогда были две партии: одна графа Бестужева, которая хотела женить Русскаго Великаго Князя на принцессе Саксонской, дочери Августа II Короля Польскаго, а именно на той, которая вышла замуж за курфюрста Баварскаго; другую партию называли французской и к ней принадлежали: обер-гофмаршал великаго князя Брюммер, граф Лесток, генерал Румянцев и еще некоторые, все друзья французского посланника, маркиза де-ла-Шетарди.

Этот последний предпочел бы ввести в Россию одну из дочерей Французского короля, но его друзья не смели рискнуть на выступление с такой идеей, к которой питали отвращение императрица и граф Бестужев[7], имевший тогда большое влияние на ея ум и отклонявший ее от этого.

Этот министр не был расположен к Франции, и они выбрали потому средний путь, который состоял в том, чтобы предложить меня императрице Елисавете; посланник Прусскаго короля, а следовательно и его государь были посвящены в эту тайну».

Два десятилетия Елизаветы не были потерянным временем. В Россию хлынули книги из Европы, в первую очередь из Франции.


Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский.

Этому граф Бестужев-Рюмин не мог препятствовать, да и не собирался. Потянулся ученый люд. В Москве был основан университет. Россия продолжала на севере теснить шведов, а на западе в союзе с австрийцами выиграла войну с Пруссией. И это обстоятельство отметил наш первый академик:

Посмотрим в Западные страны:
От стрел российские Дианы
Из превеликой вышины
Стремглавно падают титаны;
Ты, Мемель, Франкфурт и Кистрин,
Ты, Швейдниц, Кенигсберг, Берлин,
Ты, звук летающего строя,
Ты, Шпрея, хитрая река,
Спросите своего героя [8]:
Что может росская рука.

«Мирная и беззаботная, — писал про Елизавету Ключевский, — она была вынуждена воевать чуть не половину своего царствования, побеждала первого стратега того времени Фридриха Великого, брала Берлин, уложила пропасть солдат наполях Цорндорфа и Кунерсдорфа; но с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 года не оставляло по себе такого приятного воспоминания. При двух больших коалиционных войнах, изнурявших Западную Европу, казалось, Елизавета со своей 300-тысячной армией могла стать вершительницей европейских судеб; карта Европы лежала перед ней в ее распоряжении, но она так редко на нее заглядывала, что до конца жизни была уверена в возможности проехать в Англию сухим путем, — она же основала первый настоящий университет в России — Московский. Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елизавета не могла войти в сложные международные отношения тогдашней Европы…»

Когда русские полки вошли в Пруссию, комендантом Кенигсберга был назначен генерал Василий Суворов. От имени российской императрицы он передал знаменитому профессору философии г-ну Иммануилу Канту, автору космогонической гипотезы, приглашение приехать на работу в Россию.

Если бы Кант не был таким домоседом, история русской, да и европейской мысли могла бы пойти по-другому. Вслед за великим мыслителем, еще только приступавшим к своей критической философии, потянулись бы другие первоклассные умы, и классическая школа вполне могла сложиться бы в Петербурге и Москве. А поскольку по российской традиции всех приезжих ученых немцев переименовали бы в Иван Иванычей и Федор Петровичей, мы имели бы основания говорить о периоде классической русской философии XVIII — начала XIX века. Она, несомненно, определила бы иное, более сильное, движение социальной и экономической мысли, возможно, и здравую программу реформ. Воистину, история Восточной, а заодно и всей Европы могла пойти иным, более осмысленным путем. И уже потом кто-нибудь написал бы устало труд под таким приблизительно названием: «Александр Герцен и конец классической русской философии». Но Кант не поехал, а императрица не стала настаивать.

«Елизавета была умная и добрая, — продолжает Ключевский, — но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII века, которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти.

Не оплакало ее только одно лицо, потому что было не русское и не умело плакать: это назначенный ею самой наследник престола — самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица… По странной игре случая в лице этого принца совершилось загробное примирение двух величайших соперников начала XVIII века. Петр III был сыном дочери Петра I и внуком сестры Карла XII. Вследствие этого владельцу маленького герцогства Голштинского грозила серьезная опасность стать наследником двух крупных престолов, шведского и русского. Сначала его готовили к первому и заставляли учить лютеранский катехизис, шведский язык и латинскую грамматику. Но Елизавета, вступив на русский престол и желая обеспечить его за линией своего отца, командировала майора Корфа с поручением во что бы то ни стало взять ее племянника из Киля и доставить в Петербург. Здесь… Карла-Петера-Ульриха преобразовали в Петра Федоровича и заставили изучать русский язык и православный катехизис. Но природа не была к нему так благосклонна, как судьба: вероятный наследник двух чужих и больших престолов, он по своим способностям не годился и для своего собственного маленького трона».

От полного разгрома Фридриха II спасла смерть Елизаветы 25 декабря 1761 года. Вступивший на престол Петр III, почитавший прусского короля и его армию за образец, вскоре (24 апреля 1762 года) заключил с разгромленной и готовой капитулировать Пруссией «почетный» мир. При этом Петр)тказался не только от русских завоеваний, но даже и от того, что предлагал сам попавший в безысходную ситуацию Фридрих. Более того, новый российский монарх против всяких ожиданий повернул русские войска вместе со вчерашними врагами пруссаками против недавних союзников австрийцев. Эти деяния справедливо расценили как измену русским интересам.

Неожиданный союз с Фридрихом был не единственной, но одной из причин устранения Петра. Были и внутренние причины, свои у гвардии, свои у Екатерины. Мало сказать, что супруга императора не любила его и терпела притеснения. Она еще имела основания думать, что справится с управлением империей гораздо лучше взбалмошного и постоянно пьющего мужа. При дворе нашлись люди, которые поддержали в ней это направление мысли.

Дуэльная тема заставляет нас здесь припомнить одно любопытнейшее событие (ссору Екатерины со своим муженьком, тогда еще только наследником, в которой она в ответ на угрозу оружием сама готова была взяться за оружие). Дадим ей слово:

«… Его Им. Высочество однажды после обеда явился ко мне в комнату и стал говорить, что я начинаю быть невыносимо горда и что он сумеет меня образумить. Я спрашивала, в чем заключается моя гордость. Он отвечал, что я хожу через чур прямо. Я спрашивала, разве для того, чтобы быть ему угодною, следует ходить согнувши спину, как рабы Великаго Могола. Он разсердился и сказал, что он непременно меня образумит. Как же? спросила я. Тогда он прислонился спиною к стене, обнажил до половины шпагу и показал ее мне. Я спросила, что это значит; если он вздумал со мной драться, то мне тоже нужно иметь шпагу. Тут он вложил полуобнаженную шпагу в ножны и сказал, что я сделалась страшно зла».


Екатерина II в мундире Преображенского полка в 1762 г.

Нет нужды после этой сцены размышлять о том, как будет относиться к дуэлям со шпагой ли в руке, с пистолетом ли будущая российская императрица. Но эту свою симпатию она не выказывала. На виду дуэль осуждалась и грозно преследовалась. Но все больше на словах.

Очередной переворот случился в июне 1762 года и прошел быстро и успешно.

Некоторые подробности мы внаем из вполне откровенного письма Екатерины к графу Понятовскому: «… Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию… Он хотел переменить веру, жениться на Л. В. (Елисавете Воронцовой), а меня заключить в тюрьму… я стала прислушиваться к предложениям, которые мне делались со времени смерти императрицы. План состоял в том, чтобы схватить его в его комнате и заключить, как принцессу Анну и ее детей… Мы были уверены в [9] большого числа капитанов гвардейских полков. Узел секрета находился в руках троих братьев Орловых; Остен помнит, что видел старшаго (Григория Орлова. — А. К.), как он всюду за мною следовал и делал тысячу безумных вещей. Его страсть ко мне была всем известна, и все им делалось с этой целью. Это — люди необычайно решительные и очень любимые большинством солдат, так как они служили в гвардии. Я очень многим обязана этим людям; весь Петербург тому свидетель.

Умы гвардейцев были подготовлены, и под конец в тайну было посвящено от 30 до 40 офицеров и около 10 000 нижних чинов. Не нашлось ни одного предателя в течение трех недель…

Я была в Петергофе. Петр III жил и пил в Ораниенбауме. Условились, что в случае предательства не станут ждать его возвращения, но соберут гвардейцев и провозгласят меня [10]…»


Граф Григорий Орлов. 1779 г

Все так и вышло. Измайловцы, преображенцы, конно-гвардейцы, в числе которых был и молодой Гавриил Державин, восторженно приветствовали Екатерину и присягнули ей. Торжественно, в окружении радостной толпы Екатерина въехала в Петербург. К присяге беспрекословно рисоединились Сенат и Синод. Переворот был бескровным. Поначалу Петр оказался под арестом в Ропше, загородной мызе, подаренной ему Елизаветой, под охраной верных Екатерине гвардейцев.

«Так кончилась эта революция, — заметил Ключевский, — самая веселая и деликатная из всех нам известных, не стоившая ни одной капли крови, настоящая дамская революция. Но она стоила очень много вина: в день въезда Екатерины в столицу 30 июня войскам были открыты все питейные заведения; солдаты и солдатки в бешеном восторге тащили и сливали в ушаты, бочонки, во что ни попало, водку, пиво, мед, шампанское». А что же свергнутый император? «Случайный гость русского престола, он мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне, оставив всех в недоумении, зачем он на нем появился».

Но вот спустя несколько дней, в начале июля, молодой граф Алексей Орлов пишет из Ропши «слезное» письмо новой повелительнице России: «Матушка милосердная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов иттить на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась.

Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, нет его на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда, мы были пьяны и он тоже, он заспорил за столом с князь Федором; не успели мы разнять, а его уж и не стало, сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, — достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневали тебя и погубили души навек!»

Городу и миру объявили, что государь император Петр Ш впал в «прежестокую геморроидальную колику», отчего и помер. Поверил ли кто? Французский посланник Беранже, давно сменивший Шетарди, писал в Париж: «Что за зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петра Великого был свергнут с престола и потом убит; с другой — как внук царя Ивана увязает в оковах, в то время как Имеется в виду несчастный узник Иван Антонович, которому в это время уже 22 года. принцесса Ангальтская завладевает их наследственной короной и цареубийством начинает свое собственное царствование!»

А что же Ломоносов? В этом вопросе великий ученый не сдает позиций. Совсем недавно он писал про Петра III Федоровича: «Петра Великого обратно Встречает Росская страна». Но нет уж «великого», на троне его женушка. Готова новая ода:

ОДА

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ВСЕПРЕСВЕТЛЕЙШЕЙ ДЕРЖАВНЕЙШЕЙ ВЕЛИКОЙ ГОСУДАРЫНЕ ИМПЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ, САМОДЕРЖИЦЕ ВСЕРОССИЙСКОЙ, НА ПРЕСЛАВНОЕ ЕЕ ВОСШЕСТВИЕ НА ВСЕРОССИЙСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПРЕСТОЛ ИЮНЯ 28 ДНЯ 1762 ГОДА, В ИЗЪЯВЛЕНИИ ИСТИННОЙ РАДОСТИ И ВЕРНОПОДДАННОГО УСЕРДИЯ ИСКРЕННЕГО ПОЗДРАВЛЕНИЯ ПРИНОСИТСЯ ОТ ВСЕПОДДАННЕЙШЕГО РАБА МИХАИЛА ЛОМОНОСОВА

Внемлите все пределы света
И ведайте, что может Бог!
Воскресла нам Елисавета:
Ликует церьковь и чертог.
Она или Екатерина!
Она из обоих едина!
Ее и бодрость и восход
Златой наукам век восставит
И от презрения избавит
Возлюбленный Российский род.
В тебе, Россия, нет примеру…
Любовь твоя к Екатерине,
Екатеринина к тебе
Победу даровала ныне;
И Небо верной сей рабе…

(И так далее на многие страницы.)

Если так думал (или, по крайней мере, так писал) наш национальный гений, то что думал народ? Вопрос риторический. Но немаловажный и в наши дни.

Как ни странно, в только что цитируемой оде Ломоносов, по всей видимости, ближе всего подошел к истине. Век Екатерины стал блестящим веком русской истории. И французский посланник зря тревожился. Российско-французские связи продолжали крепнуть.

К Елизавете не приехал Кант. Зато к Екатерине не замедлил прибыть, хоть и не навсегда, но все же с основательным визитом, исполненный энтузиазма Дени Дидро. Русская императрица вполне серьезно предлагала перенести в Россию работы по изданию «Энциклопедии». Еще один шанс для России, но работа по «Энциклопедии» была уже почти закончена. Императрица заочно подружилась с Вольтером, а после смерти фернейского затворника купила и распорядилась перевезти в Санкт-Петербург его огромную библиотеку. Что и было исполнено с высокой тщательностью. В Россию из Европы, особенно из Франции, стали приезжать, всерьез и надолго, ученые, архитекторы, художники, скульпторы. И даже авантюристы международного класса (включая графа Калиостро, который среди прочего прославился и скандальными дуэлями). Россия на глазах начала превращаться в часть Европы. Возник устойчивый интерес ко всему французскому.

В том числе, как бы заново, и к поединкам чести, во времена Елизаветы несколько подзабытым.

Тут следует вспомнить гвардейскую офицерскую молодежь, приведшую Екатерину к власти, особенно таких гвардейских кумиров, как трое братьев Орловых. Мастера устраивать попойки по петербургским окраинам и кулачные бои насмерть, вскоре они почувствовали веяние новой моды, сообразили, что они бравые гвардейские офицеры и при оружии, вспомнили заграничный опыт гардемаринов времен Петра Великого. Пошли в ход изустные воспоминания и кое-где добытые обрывки дуэльных кодексов, зазвенели шпаги.

Постепенно поединки «по правилам» стали, как раньше во Франции, чем-то вроде необходимого придворного ритуала. Настолько заметного, что известный литератор екатерининского времени Н. И. Страхов даже сочинил ироническое «Письмо от Дуэлей к Моде», в котором среди прочего отмечал и благотворное влияние дуэльной практики на нравы: «… В собраниях, под опасением перерезания горла все соблюдали строжайшее учтивство или, по крайней мере, самое прилежное в оном притворство, так что щеголи не смели друг другу пикнуть ни одного неприятного слова».

Но и «учтивство» подчас не спасало от поединка, поводы к которому были иной раз столь неуловимы, что «обидчик» не знал, за что его вызывают: «Бывало посидишь хоть часок в гостях, того и гляди, что за собою ничего ни знавши ни ведавши, поутру мальчик бряк на двор с письмецом, в котором тот, кого один раз от роду увидел и едва в лицо помнишь, ругает тебя на повал и во всю Ивановскую, да еще сулит пощечины и палочные удары, так что хоть не рад, да готов будешь резаться… Бывало хоть чуть-чуть кто-либо кого по нечаянности зацепит шпагою или шляпою, повредит ли на голове один волосочек, погнет ли на плече сукно, так милости просим в поле… Хворающий зубами даст ли ответ в полголоса, насморк имеющий скажет ли что-нибудь в нос… Также глух ли кто, близорук ли, но когда, Боже сохрани, он не ответствовал или недовидел поклона… Тот час шпаги в руки, шляпы на голову, да и пошла трескотня да рубка!»

Бретерство российское ни в чем не уступало европейскому, хотя общественное мнение неизменно благоволило дуэлянтам, окружая их романтическим ореолом, в самой дворянской среде, в более умеренной и просвещенной ее части, росла оппозиция дуэльной моде.

Д. И. Фонвизин в своем «Чистосердечном признании в делах и помышлениях» приводит слова своего отца, который вызов на дуэль считал «делом против совести». «Мы живем под законами, — говаривал отец писателя, — и стыдно, имея таковых священных защитников, каковы законы, разбираться самим на кулаках. Ибо шпаги и кулаки суть одно. И вызов на дуэль есть не что иное, как действие буйственной молодости».

Эти взгляды в достаточной мере разделяла и Екатерина, воскликнувшая по поводу поединков: «Да умолкнут… своевольные толкования в деле, в коем глас закона Божия соединяется со гласом установлений военных и гражданских!» Впрочем, когда доходило до конкретных случаев, императрица держалась иного мнения. В записке Потемкину, поводом к которой послужила дуэль генерал-поручика князя П. М. Голицына с П. А. Шепелевым, она писала: «…поединок, хотя и преступление, не может быть судим обыкновенными уголовными законами».


Князь П. М. Голицын.

Пушкин впоследствии не обошел этот эпизод своим вниманием:

«Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775) и сказала: «Как он хорош! Настоящая куколка».

Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина…»

В 1787 году Екатерина подписала «Манифест о поединках», в котором внешне осталась верна взглядам на дуэль своего великого предшественника: «Буде кто учинил раны, увечье или убийство, то имать его под стражу и отослать в Уголовный Суд, где судить, как законы повелевают о ранах, увечье и бийстве». Но по сути дела, она уже смотрела на дуэль другими глазами, и за участие в поединке, не имевшем тяжелых последствий, и за содействие ему наказания по сравнению с петровскими законами смягчались. Императрица понимала, что дуэль — это один из способов сражения за честь, требующий храбрости и порыва. А эти последние качества она чрезвычайно ценила, понимая, что они из рабов постепенно и неуклонно делают людей. Она, правительница огромной империи рабов, в глубине души рабство презирала, понимая при том, что его невозможно уничтожить указом. «Свобода, душа всего, без тебя все мертво, — писала она в дневнике, писала для себя, а потому совершенно искренне. — Я хочу, чтобы повиновались законам, но не рабов Рабство есть политическая ошибка, которая убивает соревнование, промышленность, искусства и науки, честь и благоденствие (Выделено мною. — А. К.)». Рабство есть политическая ошибка! Поразительно сильная мысль, не потерявшая своего значения и в XX веке.

Как мы увидим далее, более спокойный и более философический, а порой и явно более благосклонный взгляд на дуэли от Екатерины унаследуют ее царственные сын, и внуки, и правнуки.


Императрица Екатерина II.

Глава IV. «Искать сатисфакции, пристойной дворянину…»

В дуэлях классик и педант

Любил методу он из чувства,

И человека растянуть

Он позволял — не как-нибудь,

Но в строгих правилах искусства.

(Александр Пушкин) ОТ ПАВЛА I К АЛЕКСАНДРУ I

Ели при Екатерине взаимоотношения придворных не обходились без некоторой куртуазности, то с воцарениием Павла куртуазность начала облетать подобно мишуре, хотя, как ни парадоксально, именно Павел, присоединивший к своим многочисленным титулам звание Великого магистра Мальтийского ордена, провозгласит приоритет рыцарских ценностей. Более того, он проявит преувеличенно-щепетильное, экзальтированное внимание к дуэли как к способу решения спорных вопросов. Чего стоит гордый вызов, посланный им через гамбургскую газету всем королям и императорам, которые имеют к нему какие-либо претензии; причем в секунданты предлагалось взять первых министров! Никто из европейских суверенов на столь оригинальный вызов не откликнулся.

Претензий к российскому императору, по всей видимости, они не имели.


Император Павел I.

Посетивший в 1800 году Россию известный немецкий литератор Август фон Коцебу вспоминал: «…граф Пален сказал мне с улыбкой, что Император решился разослать вызов или приглашение на турнир ко всем государям Европы и их министрам и что он избрал меня для того, чтобы изложить этот вызов и поместить его во всех газетах. Он привосокупил, что в особенности следует взять на зубок и выставить в смешном свете барона Тугута (австрийского министра иностранных дел. — А. К.) и что генералов Кутузова и Палена следует назвать в качестве секундантов Императора».

Как известно, Екатерина недолюбливала сына и в последние свои годы и месяцы все обдумывала, как бы передать престол любимому внуку Александру, минуя нелюбезного ей Павла. Она даже предполагала обнародовать сей план в виде манифеста либо в Екатеринин день 24 ноября 1796 года, либо к Новому, 1797 году. Как это уже не раз бывало, замыслам такого рода сбыться было не суждено. 6 ноября ее хватил удар, а на следующий день императрицы не стало.

Стремительное восшествие на престол прямого наследника внешне напоминало военный переворот. Зимний дворец, казалось, взят штурмом. По мраморным и паркетным полам дворца застучали сапоги и ботфорты, зазвенели тесаки и шпаги, раздались отрывистые военные команды, комнаты и залы наполнились новыми людьми. Но Павел недолго оставался в матушкином дворце, ему ненавистном. Уже в феврале будущего года он лично закладывает первый камень в основание Михайловского замка. Замок мыслится им в декорациях средневековых, рыцарских, и даже цвет его будет соответствовать цвету перчатки прекрасной дамы. Имя этой дамы известно. Император-рыцарь поклоняется красавице Анне Лопухиной-Гагариной.

Павел то мрачен, то вспыльчив и необуздан. Он помнит, что отец его был убит, что троном завладела нелюбезная ему мать. Считает ли он себя Гамлетом? Некоторые современники его таковым и считали. Когда Павел проездом оказался в Вене, директор местного театра срочно распорядился временно изъять из репертуара знаменитую пьесу Шекспира. «Иначе в зале оказались бы сразу два Гамлета», — пояснял он.

Павел — апологет идеи рыцарской чести. Отсюда повышенное внимание ко всему военному, армейскому, к дисциплине, шагистике, муштре. Отсюда преувеличенный интерес к символу и форме — к эмблемам, гербам, к условностям жеста. Одни принимали это за солдафонство, другие за чудачество, иные смотрели глубже. «Русский Дон-Кихот»


Конный кавалергард. Начало XIX в.

Когда граф Литта, один из заметных деятелей Мальтийского ордена, обосновавшийся в Петербурге еще при Екатерине, отправился на аудиенцию к новому российскому императору, он не сомневался, что тот проявит живой интерес к судьбам рыцарского братства. И не ошибся.

Павел благосклонно принял на себя обязанности Великого магистра ордена Святого Иоанна Иерусалимского, нисколько не обращая внимания на то обстоятельство, что орден был католическим, а он, Павел, был православным государем. Не смутило это обстоятельство и самих рыцарей. Только два века спустя они со смущением будут вспоминать этот эпизод.

Если б только мог, Павел всю страну рассматривал бы как религиозный орден. А вслед за страной и весь мир. Он начал дружескую переписку с тогдашним папой Пием VII, причем предлагал ему убежище в Петербурге на тот случай, если воинственная политика французов заставит папу сняться с места. При всем при этом Павлу импонируют воинственные французы, он готов присоединить свою шпагу к шпаге первого консула Франции. Например, для уже упоминавшегося проекта похода в Индию, в самый центр суши земной, где хорошо бы потеснить надменных британцев. Как ни странно, но мысль царя-рыцаря из Петербурга на целое столетие обогнала оригинальные идеи основателя теоретической геополитики англичанина сэра Хэлфорда Маккиндера, который в начале XX века ввел понятие Хартленда (Сердца земли), некоего географического пространства, являющегося источником мирового господства и расположенного примерно там, где сходятся границы России, Индии и Китая. Павел понимал (и склонял к этому пониманию Наполеона), что ключи к владению миром спрятаны где-то в самом сердце евразийского пространства. Тогда еще не было всех этих терминов, но уже строились подобные планы. «Раздел мира между Дон-Кихотом и Цезарем» — так понимали эти планы в Париже. Позже, когда петербургского солдафона-фантазера уже не будет, а войска императора французов устремятся на российские просторы, Наполеон в тайниках своей души будет нести эту мысль — о ключах к мировому господству, — но его планам также не суждено будет сбыться.

Зато разгром великой армии Наполеона облегчит в будущем задачу объединения Германии и поможет британцам продлить жизнь их протяженной империи, а в далекой перспективе расчистит на мировой арене конкурентное поле для Северо-Американских штатов.

Но сейчас, в первые дни XIX столетия, как бы смутно предвидя эти угрозы, российский император посылает первому консулу в Париж предложение: «Не мне указывать Вам, что Вам следует делать, но я не могу не предложить Вам, нельзя ли предпринять или, по крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии, что может заставить ее раскаяться в своем деспотизме и в своем высокомерии». Ответ от Первого консула приходит через месяц, в феврале 1801 года (по тогдашним темпам практически сразу): «Как, по-видимому, желает Ваше Величество, три или четыре сотни канонерских шлюпок собраны в портах Фландрии, где я соберу армию». Несколько раз впоследствии будет обращаться Наполеон к подобному плану, отчасти внушенному ему Павлом, вплоть до знаменитого Булонского лагерям 1811 году.

А Павел еще требует (как Великий магистр ордена иоаннитов) передачи в российское владение Мальты, настаивает на целостности Неаполитанского королевства и герцогств Баварии и Вюртемберга. Это в планы Наполеона никак не входило. Он отказался отдавать Мальту и приготовился кроить Европу по собственным лекалам. Это несколько охладило взаимоотношения двух лидеров.

Что касается внутренней политики Павла, то он объявил настоящую войну дворянству, расценивая его как сословие излишне вольное и не озабоченное государственными интересами.

«Консервативно-рыцарская утопия Павла, — писал Н. Я. Эйдельман, — возводилась на двух устоях (а фактически на минах, которые сам Павел подкладывал): всевластие и честь; первое предполагало монополию одного Павла на высшие понятия о чести, что никак не согласовывалось с попыткой рыцарски облагородить целое сословие.

Основа рыцарства — свободная личность, сохраняющая принципы чести и в отношениях с высшими, включая монарха, тогда как царь-рыцарь постоянно подавляет личную свободу.

Честь вводится приказом, деспотическим произволом, бесчестным по сути своей. В XII–XIV, даже более поздних веках многое в этом роде показалось бы естественным. Однако в 1800 году мир жил в иной системе ценностей, и царя провожает в могилу смешной и печальный анекдот: Павел просит убийц повременить, ибо хочет выработать церемониал собственных похорон».

Но, попытавшись и собственных дворян одеть в рыцарские доспехи, своенравный монарх одновременно — и это было куда проще, и получалось у него куда лучше — беспардонно унизил их вновь введенными телесными наказаниями, о которых забыли с 1762 года. Он лично лупил дворян палкой, чего русские самодержцы не позволяли себе со времен Анны Ивановны. Его примеру следовали придворные, и — сверху вниз по иерархической лестнице — посыпались тумаки.

Наружу вылезла всегдашняя российская беда — грубость нравов, и это не способствовало как культуре взаимоотношений вообще, так и культуре дуэлей в частности.

Дуэли, теоретически будучи символом благородства и изысканности, на деле далеко не всегда выглядели привлекательно. Вот характерный для того времени поединок, скорее напоминающий безжалостную расправу сильного над слабым.

Пострадавший в сабельной драке ротмистр Дудинский показывал следствию: «По приезде государева инспектора господина полковника и кавалера Муханова полк был выведен на парадное место, при том и я с прочими сверхкомплектными штаб- и обер-офицерами находился на своем месте. Господин ротмистр Зенбулатов, выехав из офицерской линии, начал ровнять строй. Я только выговорил в смех, что за польза, что он вошел не в свое дело и делает из себя посмешище, поскольку в нашем фронте старее его есть — полковник и штаб-офицеры. Сей выговор так и остался, и осмотр в тот день кончился.

Зенбулатов пришел ко мне, с великим сердцем спросил у меня, что я о нем вчерашний день говорил? И хочет знать, в шутку ли или вправду? Я, не почитая сие за обиду, судя по моим словам, отвечал ему: пойми, как хочешь. Отчего той же минуты Зенбулатов вызвал меня на дуэль. Я сие принял неправдой, вменяя слова его в шутку, сверх того, зная таковым вызовам законное запрещение. Но Зенбулатов, не давая минуты времени, усильно требовал от меня, чтоб я шел с ним на дуэль. Наконец принудил меня сказать, чтоб он оставил меня в покое. Но и за сим Зенбулатов при выходе из моей квартиры с превеликим сердцем назначил к драке время в 4 часа пополудни неотменно.

Тот же день после обеда полк собрался на учение, и по окончании оного едучи я в квартиру свою, Зенбулатов, подъехав ко мне с ротмистром Ушаковым, сказал: «Пора, пойдем в ров разделаемся». Ротмистр Ушаков, то же подтверждая, говорил, что откладывать не для чего, а лучше разделаться… Стыд запретил мне больше сносить гнусную наглость, а слабость моего сложения и худое здоровье привели меня вне себя. И, как не принял он с моей стороны никаких отговорок, то я с ним пошел… Когда мы все вошли в сад, Зенбулатов вынул саблю, секунданты, видно, были с ним в одном умысле, и когда поставили между деревьев, а его на чистом месте, то, видя приближающегося с обнаженной саблею, вынул я свою, но защищаться было неможно от дерев, и тут начал рубить меня без милосердия и учинил мне ран десять…»

Вероятно, потребовалось бы годы и годы, чтобы сделать исключением такие «поединки», но тут в русской истории случился крутой поворот. Заговор дворянства, привыкшего во времена Екатерины к личным свободам, привел к гибели Павла и возвел на престол его сына Александра, а заодно показал, что русские дворяне больше не сознают себя перед государем «подлейшими и презреннейшими…»


Павильон Михайловского (Инженерного) замка. Архитектор В. Баженов,

Наступила ночь на 12 марта 1801 года. По сумеречным улицам Северной столицы в сторону Михайловского замка движется военный отряд. Офицеры негромкими шутками пытаются взбодрить солдат, намекают на близящееся освобождение от «тирана». Но солдаты мрачны. Интуитивно они чувствуют, что это дворянский заговор, а не их, солдатский. Но они еще слишком привычны к подчинению.

Накануне Павел расспрашивал генерал-губернатора Петербурга Петра Палена о мерах безопасности. «Все в порядке, Ваше Величество», — недрогнувшим голосом отвечал Пален, глава уже сложившегося заговора. Легко проникли заговорщики сквозь несколько цепей охраны. Большинство офицеров Семеновского полка, стоящих в ту ночь на дежурстве, заговорщикам сочувствовали и пропустили их без проволочек.

Судьба «русского Дон-Кихота» была решена. Пушкин позже скажет о роли семеновцев в заговоре против Павла:

Потешный полк Петра Титана,
Дружина старых усачей,
Предавших некогда тирана
Свирепой шайке палачей.

Лишь часовые перед покоями царя попытались оказать сопротивление, но их быстро смяли. Двери в опочивальню сломаны, царь разбужен. Убивать его как будто и не собирались, речь должна была идти об отречении.

Именно отречения ожидал сидевший в напряжении в своих покоях наследник Александр. Но заговорщики не учли гордый и рыцарский нрав монарха. Никакого отречения! Павел яростно отталкивает генерала Зубова. Тот в состоянии возбуждения бьет царя по голове первым, что попадается под руку, — золотой табакеркой. Этот удар устраняет минутную растерянность. Офицеры полковник Яшвиль, майоры Татаринов, Скарятин — наваливаются на царя. Происходит безобразная сцена — сдавленое дыхание, хрипы… Сзади напирают еще несколько человек.

Когда они тяжело отваливаются, на полу остается одно тело — бездыханное тело императора Павла. Царь-рыцарь, вызывавший на дуэль всех монархов Европы, погиб в условиях, весьма далеких от дуэльных. Позже возникает легенда (упомянутая Пушкиным) о белом шарфе, оборвавшем жизнь государя.

Когда 23-летний наследник узнает о случившемся, он в гневе и растерянности восклицает: «Как вы посмели? Я этого никогда не желал и не приказывал!»


Император Александр I.

Его бьет крупная дрожь, в полуобмороке он валится на пол. «Сейчас не время, государь, жестко говорит генерал-губернатор Пален, — 42 миллиона человек ждут вашей твердости». Александр поднимается. Выходит в залу, где толпятся офицеры гвардии Семеновского полка. Говорит бескровным голосом: «Батюшка скончался апоплексическим ударом. Все при мне будет, как при бабушке». Со всех сторон раздаются приветственные возгласы, крики «Ура!».

Позже Герцен скажет язвительно: «Александр велел убить своего отца, но не до смерти».

Давно нет Ломоносова, но в России место первого поэта занимает Гаврила Романович Державин, который некогда, будучи еще 19-летним гвардейцем, принимал участие в перевороте в пользу Екатерины. Павел проявил немалое доверие к государственному поэту, назначив его коммерц-президентом и финанс-министром. Должностные обязанности свои поэт исполняет усердно и честно. Однако это не мешает ему немедленно по воцарении Александра воскликнуть:

“Век новый!
Царь младой, прекрасный…”

Как все-таки российские люди, при всем своем консерватизме — или это миф? — любят смену власти, приветствуютмолодые силы на верховном престоле, даже если это силы неоперившиеся, подчас забывая саркастическое рассуждение Никколо Макиавелли: «Люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре они убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого». Впрочем, и правило Макиавелли знает исключения. При Александре хуже не станет. Во всяком случае, дворянству. Что же касается русской культуры, то она продолжит свой стремительный взлет. Позднее даже возникнет термин — Золотой век. Только не будем забывать, что это золотой век именно дворянской культуры. Исчезновение этого сословия в российских пределах заметно скажется на состоянии русской культуры. Но это будет век спустя.

Итак, в ночь переворота, едва ли не над трупом отца, Александр I заявил, что отныне все будет «как при бабушке», то есть как при Екатерине, и эти слова вскоре воплотились в Манифест, возвращающий дворянству отнятые Павлом права.

Дворянство ожило. Его подъем совпал с войнами, которые заметно изменили Россию. После победы над Наполеоном они столичное, ни провинциальное общество уже не походили на прежние. А офицерство, отравленное» нравами и обычаями Парижа, невероятно изменило армию.

Александр, сын своего отца в большей, быть может, мере, нежели внук собственной бабушки, не лишен был некоей приязни к рыцарству, но на свой лад. Интереса к мальтийским рыцарям он не проявил (в 1817 году орден Святого Иоанна Иерусалимского в России он вообще упразднит), но благородную воинственность в среде собственных дворян поддерживал со рвением. В частности, это сказалось в его более чем терпимом отношении к дуэльным эпизодам, количество которых за времена его царствования непрерывно возрастало. Сказалось это и на отношении Александра к его главному военному противнику — Наполеону Бонапарту.

Позади Аустерлицкое сражение, позади заключенный в Тильзите мир, когда два императора обнялись на переправе через Неман. Но вот наступило лето 1812 года, огромная армия Наполеона подошла к русским пределам, переправилась через Березину. Похоже, что император Александр рассматривает начавшуюся кампанию как своеобразную дуэль двух народов.

Вот отрывки из его писем первого дня войны:

Александр I Наполеону I

Вильно, 13(25) июня 1812 г.

«Государь брат мой, вчера я узнал, что, несмотря на добросовестность, с которой я выполнял мои обязательства по отношению к в. в-ву, Ваши войска перешли границы России… если в намерения в. в-ва не входит проливать кровь наших народов… и если Вы согласны вывести свои войска с русской территории, я буду считать, что все происшедшее не имело места и достижение договоренности между нами будет еще возможно. В противном случае в. в-во вынудите меня видеть в Вас лишь врага, чьи действия ничем не вызваны с моей стороны. От в. в-ва зависит избавить человечество от бедствий новой войны».

Из Приказа Александра I по Русской армии

Вильно, 13(25) июня 1812 г.

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений (выделено мною. — А. К.), при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши…

Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, всемогущего Творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог.

(Александр»)

Александр I председателю Комитета министров Н. И. Салтыкову

Вильно, 13(25) июня 1812 г.

«Граф Николай Иванович! Французские войска вошли в пределы нашей империи. Самое вероломное нападение было возмездием за строгое наблюдение союза. Я для сохранения мира истощил все средства, совместные с достоинством престола (выделено мною. — А. К.) и пользою моего народа. Все старания мои были безуспешны. Император Наполеон в уме своем положил твердо разорить Россию. Предложения самые умеренные остались без ответа. Незапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний. И потому не остается мне иного, как поднять оружие и употребить все врученные мне провидением способы к отражению силы силою. Я надеюсь на усердие моего народа и храбрость войск моих. Будучи в недрах домов своих угрожаемы, они защитят их с свойственною им твердостию и мужеством. Провидение благословит праведное наше дело. Оборона отечества, сохранение независимости и чести народной (выделено мною. — А. К.) принудили нас препо ясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем…»

Но вот война позади. Дуэль с Бонапартом, ценою немалых потерь, выиграна. Русские войска на плечах неприятеля вошли в Париж и, хмельные от победы и от все еще наэлектризованного французской революцией воздуха, возвратились в родное отечество.

Дух вернувшегося из Европы воинства дал новый импульс к поиску свободы, быть может, еще смутно понимаемой, но такой желанной.

Дал он, что оказалось неизбежным и даже естественным, и новый толчок к распространению дуэлей. Но это уже дуэли совсем иные — «благородные». Число их постепенно достигло западноевропейского уровня.

Приговоры по делам о поединках, опиравшиеся на уложения Петра I, несколько измененные Екатериной, предусматривали суровые кары, вплоть до смертной казни, а также обычно и лишение прав состояния, и посему представлялись императору на конфирмацию (утверждение), результаты которой, за редким исключением, можно было предсказать заранее. Царь покровительствовал поединкам и либо донельзя смягчал, либо вовсе отменял приговоры судов. Его мнение в полной мере отражало взгляды дворянского общества.

Дрались повсюду: в столице и в провинции, на пикниках и в местах расположения полков, защищая честь или решая амурные дела, проливая кровь свою и чужую. Особенно много поединков было в армии. Иногда устраивали немедленный «раздел» и выходили «в огород», как капитан Линтварев и плац-адъютант Краузе, а после бежали к начальству с жалобой на оскорбление, предшествующее дуэли, как тот же Краузе, или демонстрировали полученную рану «длиною линий в восемь геометрических», как Линтварев, «окровавленный от избитой головы». Иногда, что больше было характерно для высшей знати, готовились к дуэли долго и серьезно, приходя после мучительных размышлений к выводу, что нет иного способа отстоять свою честь.

Дуэль штабс-капитана Кушелева и генерал-майора Бахметьева, хотя и состоялась при Александре I, уходит корнями в павловское время, когда мордобой во взаимоотношениях с подчиненными был делом обыкновенным.


Денис Давыдов.

Вот что писал Кушелев корнету Чернышеву, впоследствии следователю по делу декабристов и военному министру: «Ты, вероятно, не знаешь, друг мой, что шесть лет тому назад, в бытность мою подпрапорщиком лейб-гвардии Измайловского полка, со мною случилось несчастье, которое всю жизнь должно меня преследовать. Тогда мне было едва 14 лет, и всех тонкостей военной науки и экзерциций точно уразуметь я не мог. И вот, будучи однажды послан на главный караул, я сделал какую-то незначительную оплошность. Генерал-майор Бахметьев, случившийся здесь, ударил меня за это своею палкою. До сих пор при сем воспоминании у меня содрогается сердце. Так велика была обида, мне нанесенная. Но в те времена мой подпрапорщичий чин не позволял мне искать сатисфакции, пристойной дворянину, обиду же сию всегда великою считал, что никакое время не могло истребить оной из моей памяти… Четыре дня тому назад генерал-майор Бахметьев дал мне слово удовлетворить в той обиде. Я требовал от него сатисфакции, как высочайшего двора камер-юнкер, ибо, хотя по моему желанию и определен я штабс-капитаном в армию, но не лишен и того чина, которым считаюсь при дворе.

А поэтому прошу тебя как друга и родственника принять участие в охранении моей чести… Уведоми о моем решении графа Венансона и проси его приехать ко мне вместе с тобой для окончательных переговоров. Дуэль назначена на 12-е октября.

Сохрани все сие в тайне от моих родителей, дабы мысль об опасности, с боем сопряженной, не заставила их принять меры к пресечению мне способов избавить себя от тяжелого сознания оскорбленного дворянского достоинства и военной чести…»

Чернышев, прочитав письмо, поехал к Венансону, а от него к Кушелеву, чтобы по долгу секунданта отговорить его от поединка. Однако Кушелев считал обиду столь значительной, что не только не поддался на уговоры, но немедленно потребовал стреляться, независимо от числа осечек и промахов, до первой раны.

Бахметьев с просьбой быть его секундантами обратился к генерал-майору Ломоносову и князю Багратиону, уже прославленному итальянскими походами. Багратион взялся уладить конфликт. Вместе с генералом Депрерадовичем он приехал к сенатору Кушелеву, отцу штабс-капитана, но… Зря Кушелев опасался, что родители захотят расстроить его поединок. Сенатор, несмотря на любовь к сыну, вмешиваться не стал, сказав, что раз сын счел нужным поступить так, то он не будет ему мешать. Правда, Багратион попыток своих не оставил и встретился с самим Кушелевым. Тот на предложение помириться заявил: или поединок, или извинение со стороны генерала.

Генерал тоже оказался упрямым и извиняться не пожелал. Дуэль состоялась. Багратион, не добившись мирного исхода, быть свидетелем отказался, и секундантами Бахметьева, кроме генерала Ломоносова, стали штабс-капитан князь Голицын и отставной капитан Яковлев, отец Герцена. Секундантами Кушелева были Чернышев и Венансон. Кушелев стрелял первым и промахнулся. Дал промах и Бахметьев. Других выстрелов, однако, не последовало, потому что Бахметьев, отшвырнув пистолет в сторону, подошел к Кушелеву и с извинениями протянул ему руку.

Что ж, по понятиям того времени, да, пожалуй, и нашего, поведение генерала следует признать благородным. Он выдержал выстрел, не дав повода упрекнуть себя в трусости, но он же предотвратил кровопролитие, извинившись и ничуть не уронив тем своей чести. Вообще эта дуэль, с какой стороны ни подойти, может служить образцом в своем роде.

Тем не менее Кушелева на основании петровских законов приговорили к повешению, а Бахметьева, Ломоносова, Чернышева, Яковлева и Голицына — к лишению чинов и дворянского достоинства. Венансон, донесший о предстоящей дуэли, осужден не был. Решение суда направили к царю. Ему сопутствовало заключение военного губернатора Санкт-Петербурга генерал-лейтенанта графа Толстого, утверждавшего, что, во-первых, приговор не может быть приведен в исполнение, «поелику смертная казнь по государственному закону не существует», а во-вторых, потому что достаточно «разжаловать виновника в солдаты до выслуги».

Вскоре на судебный доклад была наложена конфирмация


Офицер гусарского полка.

(Высочайшее утверждение) Александра I: «Хотя и следовало поступить с подсудимым, штабс-капитаном Кушелевым, по мнению высшего суда для примера другим по всей строгости, но в уважение службы отца помянутого Кушелева, тайного советника и сенатора Кушелева, избавя подсудимого от наложенного наказания, отправить оного немедленно к полку, выключив из звания камер-юнкера. Генерал-майорам же Бахметьеву и Ломоносову сделать в приказе выговор. Майора графа Венансона за неисполнение повеления, данного военным губернатором, арестовать на неделю, отправя его после в корпус, состоящий под командою князя Цицианова», то есть на Кавказ. Объяснялась последняя строгость тем, что Венансон после своего доноса получил указание избегать встречи с Кушелевым, но все-таки принял участие в дуэли.

Чернышев, Яковлев и Голицын не были наказаны вовсе. Таким образом, Венансон, единственный, кто пытался действовать по закону, пострадал едва ли не больше всех! Ясно, чью сторону — дуэлянтов или обветшалых артикулов — выбирал Александр I.

При этом, как правило, царь старался хотя бы внешне соблюсти закон. К примеру, он сам стал инициатором следствия по дуэли между полковником Беклемишевым и капитаном Бухариным, причиной которой также было грубое обращение командира с подчиненным, а потом, когда комиссия военного суда согласно старинному закону приговорила Бухарина «лишить живота», высочайшее утверждение этот приговор заменило «выпиской» капитана «тем же чином в армейскую артиллерию, посадя в крепость на 6 месяцев».

Дуэли следовали одна за другой, но в первые годы правления Александра I они редко бывали смертельными, обычно дело заканчивалось ранением, поскольку дрались чаще на саблях, как Беклемишев и Бухарин, или на шпагах, и гораздо реже стрелялись.


Граф Захар Чернышев. 1818 г.

Глава V. «Пускай бы за дело дрались…»

И сделать, наконец, без цели и нужды,

В пустой комедии — кровавую развязку.

А рассердился он — и в этом нет беды:

Возьмут Лепажа пистолеты,

Отмерят тридцать два шага -

И, право, эти эполеты

Я заслужил не бегством от врага.

(Михаил Лермонтов) О романтических дуэлях

Молодые офицеры Дымов и Сакен, побывав в гостях у отставного генерала и его очаровательной дочери Анны, возвращались в свой полк и по дороге заспорили, кому из них юное создание готово отдать сердце. В споре Дымов потребовал, чтобы его соперник не произносил имя дамы уменьшительно, иначе он вызовет его. Сакен в ответ начал повторять: «Нюта, Нюточка, Аничка, Анюся…» А в результате — дуэль!

Противники вылезли из повозки и скрестили шпаги на залитой солнцем поляне. Не прошло и пяти минут, как Сакен оказался без пальца на правой руке, а Дымов получил пять незначительных ран.

О ссоре узнало начальство. Дуэлянтов арестовали. Суд признал Дымова зачинщиком и приговорил его по «Воинскому Артикулу» к отсечению руки. Ни у кого, в том числе, конечно, и у самих судей, не возникло сомнений, что этот формально выведенный из устаревших законов и отдающий средневековьем приговор останется на бумаге. К примеру, командовавший полком генерал-майор Барклай-де-Толли, предвидя кон-фирмацию, высказал мнение, что содеянное обоими «наносит стыд офицерскому званию», а посему они «недостойны продолжать воинскую службу» и должны быть с нее отставлены.

Александр I согласился с генералом и указал отправить дуэлянтов в отставку, чем и ограничил наказание. Дымов утешился женитьбой на Анне, а Сакен вскоре получил разрешение вновь надеть офицерский мундир и доблестно воевал с французами.

О причине другой романтической дуэли известно из записки, направленной генерал-губернатору Санкт-Петербурга отцом погибшего корнета Рубцова: «Сын мой незадолго до сего времени сделался знакомым в доме придворного актера Климовского. Жена Климовского умела ему, как неопытному молодому человеку, понравиться, будучи в то время в непозволительной связи с поручиком Волховским. Естественно, тут встретились два противника: Волховский, считая себя будто вправе удалить моего сына от жены Климовского, ибо, по собственным его словам, он уже более трех лет таким образом с женой Климовского знаком и даже будто имел от нее детей, требовал, чтобы Рубцов от дому сего отказался; но как Климовская обоих равно принимала, то Рубцов, сын мой, и не хотел на сие согласия».

Сердечный спор завершился вызовом, посланным Рубцовым Волховскому: «Мне очень жаль, что я должен иметь дело с подлецом! Но я надеюсь, что он загладит это, назначивши мне место и время». Чтобы избавить причастных к дуэли лиц от ответственности, корнет приготовил письмо: «Покорнейше прошу почтенных моих товарищей не исследовать причины моей смерти: неприятные и несчастные для меня обстоятельства принудили меня лишить себя жизни». Но симуляция самоубийства не удалась, и военно-судебная комиссия заключила, что Волховский, несмотря на то что «к повышению аттестовался достойным по службе и в хозяйстве хорош, игре и пьянству не предан, способности ума имеет хорошие», тем не менее подлежит повешению. Император на этом решении начертал конфирмацию: «Волховского, зачтя ему более шести месячное заключение под арестом и судом, посадить в крепость еще на месяц».

И все же до суда дело доходило не часто. Полковое начальство, особенно в кавалерии, смотрело на дуэли сквозь пальцы, а бывало, даже их поощряло. Один полковой командир, усердный рубака, был известен тем, что, разбуженный ночью, непременно спрашивал: «Кто?! Кого?!», бестрепетно ожидая услышать результаты очередного поединка. Ясно, что такие начальники не спешили подставлять «своих» дуэлянтов.

Поэтому такие дела обычно не выходили за пределы полка, за исключением дуэлей экстраординарных, которые невозможно было скрыть. Был, например, случай, когда два офицера рубились в губернском городе прямо на соборной площади. Под Вознесенском произошла дуэль прямо на марше к плацу, где должен был состояться смотр. Улан оскорбил гусара, и тот горел желанием разделаться на месте, в ту же минуту; поскольку пистолеты не были заряжены, он предложил воспользоваться пуговицами от ментика — в результате ему его же пуговицей улан прострелил ногу.

Другой гусар, современники сохранили лишь его имя и отчество — Владимир Николаевич, стал участником одной из самых кровавых, равно как и романтических историй, случившихся в России. Он подслушал, как красавица актриса, его возлюбленная, призналась в своих чувствах некоему Дульчевскому. Ревнивец подстерег Дульчевского и дал ему пощечину, обозвав при всех подлецом. Дульчевский тотчас вызвал его.

Барьеры поставили в двенадцати шагах. Первый выстрел жребий подарил Дульчевскому. От волнения у него тряслись руки. За мгновение до того, как он решился нажать курок, актриса, в последний момент узнавшая о дуэли и поспешившая на место события, бросилась между противниками, и пуля Дульчевского досталась ей. Поняв, что возлюбленной помочь уже нельзя, гусар выстрелил, и Дульчевский рухнул замертво. Гусар перезарядил пистолет и послал пулю себе в висок. Ошеломленные секунданты ничего не успели предпринять.

Неожиданно вошла в моду и так называемая «американская» дуэль — самоубийство одного из противников по жребию. Любовный треугольник послужил причиной «американской» дуэли между двумя закадычными друзьями, капитанами Леоновым и Прохоровым. Во время войны с Наполеоном они были оставлены в провинциальном городке для закупки лошадей, и, надо же такому случиться, оба без памяти влюбились в актрису бродячего цирка — ох уж эти актрисы! Соперники договорились: вынувший жребий лишает себя жизни. Предмет их страсти завязала на одном конце платка узелок и спрятала его в руке. Офицеры потянули платок в разные стороны. Узелок достался Леонову. Он вернулся в казарму и застрелился.

Разновидностью «американской» дуэли считалась дуэль «на пилюлях». Знаменитый Калиостро во время пребывания в Санкт-Петербурге обозвал шарлатаном медика великого князя Павла Петровича и был вызван на дуэль. Имея право выбора оружия, маг предложил: коль скоро причина ссоры медицинская, то и разрешить ее следует медицинскими средствами. Пусть, дескать, каждый проглотит по выбранной наугад пилюле, одна из которых отравлена. После этого у обиженного доктора желания драться поубавилось.

Обыкновенным делом были дуэли с участием кавалергардов — привилегированной конной гвардии, куда, за редчайшим исключением, принимали лишь представителей высшей знати. Причем поводы бывали весьма пустячные, а результаты весьма печальные, так как холодное оружие из арсеналов российских дуэлянтов довольно быстро вытеснялось пистолетами.

В дуэли на пистолетах был убит в первых числах мая 1811 года участник сражения при Аустерлице H. Н. Шеншин. Он погиб от руки А. Н. Авдулина, будущего генерала. Вот что рассказывал об этой дуэли М. И. Муравьев-Апостол: «Императрица Елизавета Алексеевна имела обыкновение гулять в Летнем саду по утрам и однажды была испугана караулом кавалергардов, возвращавшихся после смены в свои казармы; она сказала об этом государю, и он приказал впредь караулам не проходить через Летний сад. Шеншин пошел однажды посмотреть, исполняется ли в точности этот приказ, и, войдя в сад, увидел шт. — ротмистра Авдулина, ведущего свой караул по одной из аллей. Шеншин немедленно напомнил ему приказ, Авдулин возразил, и слово за слово один другому наговорили дерзостей. Они стрелялись, и Шеншин был убит. Несмотря на это, Авдулин не был даже судим и оставался в полку, как будто ничего не происходило».

О дуэли кавалергарда Пусловского царю рапортовал граф Апраксин: «Сего числа, пополудни в 4 часа командуемого мною кавалергардского полка корнет Пусловский, явясь ко мне, объявил, что он имел несчастье убить на дуэли отставного артиллерии штабс-капитана Гедеонова. По исследовании сего дела свидетелей, оказалось, что личности между ними начались в минувшую субботу, в 10 часов вечера, в кондитерской лавке Амбиеля: г. Пусловский в бытность там потребовал мороженого, которое во время разговора его неизвестно кем взято; на замечание со стороны Пусловского в неприличии такой шутки, г. Гедеонов сделал ему грубостей и, называя его мальчиком, которого проучить должно, вызвал на дуэль на пистолетах». Искусный дуэлянт Гедеонов прямо заявил, что убьет противника, для чего будет целиться ему в голову. Вышло, однако, наоборот. Пуля Пусловского попала в голову Гедеонову и сразила его наповал.

Наказание, как всегда, было мягким. После недолгого заключения в монастыре Пусловского отправили служить в армейский полк, В повести А. Бестужева-Марлинского «Испытание» секундант майора Стрелинского говорит с осуждением о таких поединках: «Какие упрямцы! Пускай бы за дело дрались — так не жаль и пороху; а то за женскую прихоть и за свои причуды…» Секундант князя Гремина вторит ему: «Много ли мы видели поединков за правое дело? А то все за актрис, за карты, за коней или за порцию мороженого».

Кавалергарды того времени в целом отличались благородством, однако бытовали в их среде и такие нравы, которые при всем желании благородными не назовешь. К примеру, П. В. Шереметев вызвал сослуживца за его «противную морду», а И. А. Данилов и П. А. Нащокин дрались из-за того, что Нащокин, играя краплеными картами, выиграл у Данилова 25 тысяч.

Воспитатель графа Захара Чернышева так вспоминал о несостоявшейся дуэли своего воспитанника: «Офицеры кавалергардского полка, не желая по каким-то причинам служить вместе с С. А. Горяиновым, составили письмо, в котором, с полной откровенностью указав мотивы, предлагали ему перейти в армию или занять место адъютанта при каком-нибудь генерале; граф Чернышев переписал это письмо и послал к Горяинову без своей подписи, в уверенности, что последний знает его руку, но Горяинов стал говорить повсюду, что он получил анонимное письмо и желает найти его автора; тогда Чернышев объявил, что письмо составлено им и корнетом Понятовским, и вызвал Горяинова на дуэль. Местом для дуэли был избран Каменный остров, но дуэль не состоялась, так как в ночь перед нею граф Чернышев и Понятовский были арестованы. Отец графа утверждал, что Горяинов из трусости сам донес властям о готовящейся дуэли.

Поступок графа Чернышева возбудил сочувствие в Петербургском обществе, и сам Государь Александр I, при первом известии о дуэли приказавший предать Чернышева суду, вскоре составил о нем самое лучшее мнение, особенно после того, как граф ранее срока возвратился под арест из отпуска, дозволенного ему для свидания с больной матерью.


А. А. Бестужев-Марлинский. 1823–1824 гг.

Для Чернышева и Понятовского дело кончилось тем, что было «поведено обходить их производством», но и это взыскание с них было сложено через полтора года. Горяинова за его поступок 8 февраля 1820 года перевели в армию».

Что ж, если среди кавалергардов, сливок общества, иной раз попадались люди, грешившие доносительством, нечестной игрой и редкостным хамством, то что можно было требовать от армейских офицеров, основу которых составляло незнатное, большей частью малокультурное, провинциальное по образу мыслей дворянство? Порой случались прямо-таки позорные истории.

Вот характерная для нравов армейского офицерства дуэль. 25 июля 1822 года поручик Рощинин дрался на саблях с двумя противниками — сначала с корнетом Штильманом, затем с ротмистром Малютиным. Недавно прибывший в полк Рощинин, о бретерстве и грубых выходках которого все были наслышаны, устроил вечеринку. Когда гости расположились в комнате, хозяин произнес речь, повергшую всех в изумление. Он объявил, что хотя собрались здесь люди отнюдь не порядочные, они все же заслуживают рассказа о событиях, случившихся ровно два года назад. Рощинин был влюблен в девушку, которая, однако, предпочла ему унтера. В день свадьбы, когда молодые поехали из церкви домой, Рощинин перехватил их со своими солдатами, отбил невесту и отослал ее к жениху через пять дней.

Офицеры назвали его поступок гадким и собрались уходить, но Рощинин преградил им дорогу с угрозой: «Кто уйдет, того я вызываю на дуэль!» Разумеется, его слова никого не остановили, и на это, похоже, надеялся поручик-бретер, потому что не успели офицеры войти в клубную избу, как денщик Рощинина принес письмо с надписью на конверте: «Офицерам, ушедшим с обеда». Рощинин писал: «Вы, осмелившиеся оскорбить уходом того, кто на своем веку убил не менее дюжины подобных вам молодцов, должны принять вызов. Я стреляю без промаха, поэтому советую вам всем драться на саблях.

Вас было шестеро человек. С первыми звуками барабана вечерней зари я буду ждать у конюшен. Кто не явится, того убью из-за угла, как собаку».

Трое офицеров приняли вызов, определив очередность жребием. В первой схватке Рощинин ранил в руку Штильмана, но во второй сам был ранен в горло Малютиным. Следствие пришло к выводу, что офицеры не могли не принять вызов, так как вполне можно было ожидать исполнения угрозы Рощинина напасть из-за угла. Кроме того, было принято во внимание, что ротмистр Куракин, присутствовавший при ссоре, тотчас поехал докладывать о ней начальству, а сама рана, нанесенная Рощинину, была результатом «его личной запальчивости и неосторожности, и ротмистру Малютину в вину поставлена быть не может». Участники дуэли в конце концов были выпущены на свободу, а Рощинина по выздоровлении отставили от службы «по болезни».

По сравнению с бесчисленными офицерскими дуэлями поединки между гражданскими лицами случались куда реже и, может быть, поэтому привлекали к себе внимание особенное.

Лето 1819 года пятидесятилетний помещик Змеицын решил провести с молодой женой в своем поместье. Как водится, к ним стали наезжать соседи, и среди прочих — помещик Ермилов и семнадцатилетний юнкер Покатов. Оба влюбились в молодую хозяйку и начали рьяно за ней ухаживать. В день именин Змеицына был устроен пикник и катание на лодках. Ермилов и хозяйка, переплыв реку, уединились в рощице, но юный ревнивец выследил их и после, улучив момент, заявил Ермилову, что видел, «как в купидоновой беседке дело было». И схлопотал заслуженную пощечину.

Мстительный юнкер не стал делать тайны из происшествия. Слухи дошли до мужа, но он сделал вид, будто ничего особенного не случилось. Общество, принявшее живейшее участие в происшедшем, недоумевало. В Змеицыне увидели человека, не способного защитить свою честь. Сельские помещики стали объезжать его усадьбу стороной, в ней поселились тишина и скука.

И тогда взбунтовалась молодая жена. Бедному рогоносцу было сказано, что нет ничего дороже чести и ее следует охранять всеми средствами. «Слухи о том, как ты оскорблен, — заявила она, — дойдут до Петербурга, и к нам никто не будет ездить, нас забудут, нас вычеркнут из порядочного общества!»

Змеицыну не оставалось ничего, как сесть за стол и написать: «Господину Ермилову. Я ничего не знал, но, узнав, вынужден требовать удовлетворения».

Дуэль состоялась дождливым утром. По жребию первым стрелял Ермилов и промахнулся. Змеицын оказался точен. Когда приглашенный на поединок уездный лекарь подбежал к Ермилову, помощь тому уже не требовалась.

Началось следствие. Были допрошены секунданты, лекарь, кучер Ермилова, дворовые Змеицына. Но сам барин на вопросы не отвечал. Лишь вздрагивал при упоминании имени убитого. Когда же пришли его арестовывать, в кабинете раздался выстрел…

(Кстати, об официальном отношении к самоубийцам — и на сей счет существовали некие параграфы уложения… Человек не вправе был распорядиться своей жизнью и смертью.

Самоубийство рассматривалось как дезертирство. Труп самоубийцы предписывалось волочить по улицам… Если же убиение человеком себя происходило по болезни или в состоянии меланхолии, тогда полагалось просто похоронить в особливом месте, но не на позорном…)

Романтическую дуэльную историю, закончившуюся бескровно, благородным примирением противников, описывает в уже упоминавшейся выше повести «Испытание» великолепный знаток дуэльных обычаев и правил писатель и штабс-капитан Александр Бестужев-Марлинский, впоследствии за участие в Декабрьском восстании осужденный к двадцати годам каторги, разжалованный в рядовые, сосланный на Кавказ и там погибший в бою.

Глава VI. «Тут два лица, требующих пули…»

Ужель обманут я жестокой?

Или все, все в безумном сне

Безумно чудилося мне?

(Баратынский)

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам…

(Пушкин) АЛЕКСАНДР ГРИБОЕДОВ И АВДОТЬЯ ИСТОМИНА НА РИСУНКЕ ПУШКИНА

В начале XIX века в России, в Петербурге, с интервалом ровно в двадцать лет имели место две странно похожие друг на друга дуэли. Одна, словно в диковинном зеркале, через два десятилетия отразила другую. Обе схватки происходили зимой, на снегу. И в той, и в другой стрелялись красавец кавалергард и умудренный жизнью камер-юнкер. Стрелялись из-за женщины. В первый раз из-за возлюбленной кавалергарда, во второй раз из-за жены камер-юнкера. В обоих случаях было подстроено (злокозненно?) тайное свидание дамы с предполагаемым любовником-соблазнителем, после чего последовал вызов на дуэль: в первом случае от ревнивого возлюбленного, во втором — от ревнивого мужа.

В первой дуэли камер-юнкер смертельно ранил кавалергарда. Через двадцать лет, словно отдавая дань невнятной и загадочной исторической симметрии, выйдет наоборот: кавалергард смертельно ранит камер-юнкера. При этом оба дуэльных убийцы с разрывом в два десятка лет будут утверждать одно и то же — что не желали смерти соперника, что целились в бедро. Однако оба попадут в живот противнику, и обе пули окажутся роковыми. Отличие будет в одном: в первой дуэли поверженный противник рухнет на снег и не сможет сделать ответный выстрел, во второй — смертельно раненный дуэлянт найдет в себе силы приподняться и выстрелить по обидчику. Он выстрелит метко, и попадет в противника, и крикнет сам себе «Браво!». А то, что не убьет врага и даже не ранит, но лишь контузит, так на то воля Провидения.

И еще одно обстоятельство: сраженный через двадцать лет камер-юнкер в юности своей если и не окажется прямым очевидцем дуэли первой, то, во всяком случае, будет о ней детально осведомлен — во-первых, потому что эта дуэль прогремит на весь Санкт-Петербург, а во-вторых, потому что один из участников дуэли (пока что в роли секунданта) окажется его старшим приятелем и сослуживцем.

Летом 1817 года, когда будущий камер-юнкер только что окончил Царскосельский лицей и поступил на службу в Коллегию иностранных дел, ни о первой дуэли, ни о той, что случится через двадцать лет, никто, естественно, и не помышлял.

Молодой, но уже снискавший первую славу поэт еще не ходил к гадалке Александре Филипповне Кирхгоф, которая назовет ему роковую цифру — 37. Он заглянет в ее комнату на Невском, шутки ради, только через два года. Но после того, как случится первая дуэль, не до конца осознанное недоброе чувство к камер-юнкеру графу Завадовскому как к предшественнику, как к прообразу недоброжелателя, врага, как к загадочной тенисобственного убийцы, возникнет у молодого поэта. Не случайно он назовет его бесом.

Похоже, у нас в руках есть документ, историческое свидетельство истинного отношения поэта к этому графу, холодному и опытному обольстителю. Речь идет о прекрасно сохранившемся рисунке, на котором поэт пририсовал Завадовскому длинный хвост беса. Странным образом пушкинисты всех поколений не смогли идентифицировать героев этого рисунка и во всех изданиях именовали его вольной иллюстрацией к задуманному, но не написанному роману или же повести «Влюбленный бес».

Расскажем, однако, обо всей истории по порядку.

Итак, Санкт-Петербург, осень 1817 года. Третий сезон подряд блистает в Малом театре балерина Авдотья Истомина. Это о ней напишет в своем знаменитом романе поэт:

«Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина: она
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.»

Но это будет несколько позже, а сейчас Пушкину, который весной окончил лицей, всего восемнадцать, а его знакомому и сослуживцу по Коллегии иностранных дел, будущему знаменитому литератору и дипломату Грибоедову двадцать два. Историю, о которой мы здесь напомним, Пушкин наблюдал на расстоянии, а Грибоедов был ее живым участником. Ничего не было удивительного в том, что воспетая Пушкиным звезда вскружила не одну голову среди петербургской молодежи. Восемнадцатилетняя красавица была причиной нескольких поединков между молодыми офицерами. Но они, похоже, зря подставляли грудь под клинки и пули. Благосклонностью своей Истомина осчастливила лишь одного молодого офицера — Василия Васильевича Шереметева. Всякий день Шереметев в театре. Он не отпускает свою пассию ни на шаг. Когда балерина свободна от представлений и репетиций, они катаются по Невскому. Их видят в самых модных кондитерских. Находят они и время, чтобы побыть вдвоем. Но безоблачный поначалу роман красавца кавалергарда и блистательной балерины закончился трагически.

Поначалу ничто не предвещало печального конца. Друг Шереметева, двадцатипятилетний офицер Александр Иванович Якубович, еще не знает, что станет инициатором необычной дуэли. Приятель Грибоедова камер-юнкер граф А. П. Завадовский тоже ни о чем не подозревает. Однако всем им суждено в скором времени стать участниками единственной в своем роде дуэли четверых, за которой сначала молва, а потом и письменные свидетельства закрепили название «четверная дуэль».

Но прежде чем описывать сам поединок, скажем не сколько слов о его знаменитых участниках.

Александр Сергеевич Грибоедов был самым молодым участником описываемых событий, не считая юной Истоминой, но он уже многое успел к своим двадцати двум годам.


Авдотья Истомина. Портрет работы А. Винтергальдера. 1816–1820 гг.

Будучи вундеркиндом, он в возрасте восьми лет был зачислен в Московский университетский пансион — одно из лучших средних учебных заведений того времени. А уже в пятнадцать лет поступил и в сам университет на словесное отделение философского факультета. Грибоедов посещал лекции на трех факультетах, довольно скоро получил степени кандидата прав и кандидата словесных наук, но не оставил университета с целью изучить математику и естественные науки и в семнадцать лет готовился к испытанию на степень доктора. Современники вспоминали, что еще в университетские годы Грибоедов нередко читал товарищам стихи своего сочинения, большею частью сатиры и эпиграммы, а в начале 1812 года — отрывок из какой-то задуманной им комедии. К сожалению, эти ранние произведения поэта не сохранились.

Его ученым и литературным планам помешало нашествие французов. Юный правовед и филолог поступил на военную службу и был зачислен корнетом в гусарский полк графа Салтыкова. Но ему не пришлось участвовать в сражениях, полк его был отправлен в Казанскую губернию и там, после внезапной смерти Салтыкова, расформирован. Корнета Грибоедова перевели сначала в Иркутский гусарский полк, а затем назначили адъютантом командира резервного кавалерийского корпуса, расположенного в литовском местечке вблизи западной границы России. Романтическая жизнь молодого кавалерийского офицера, пирушки и веселье, стихи и музыка, сопровождавшие военную службу, не закончились для Грибоедова и по возвращении в Петербург. Но он умел совмещать светскую жизнь с упорным трудом.

В 1814 году Грибоедов впервые выступил в печати со статьями, в которых, в частности, вполне профессионально рассуждал о формировании кавалерийских резервов для действующей армии. Тогда же начал писать для театра. В сентябре 1815 года на петербургской сцене была представлена французская комедия «Молодые супруги». Перевел эту комедию Грибоедов. Скорее, не перевел, а переписал заново. В конце этого же года он оставил военную службу и летом 1817 года поступил в Коллегию иностранных дел, где в это же время получил место выпускник лицея А. С. Пушкин. (Юный Пушкин очень просился в гусары, но отец его Сергей Львович отказал, ссылаясь на отсутствие средств.)

В эти же времена усилиями Грибоедова в Петербурге был создан литературно-театральный кружок, в который вошли П. А. Катенин, А. А. Жандр, несколько позже В. К. Кюхельбекер. Страстный любитель театра, Грибоедов вращался по преимуществу в театральных кругах. Среди его близких знакомых была и жемчужина тогдашнего балета Авдотья Истомина. Бестужев-Марлинский так характеризовал Грибоедова той поры: «Никто не похвалится его лестью, никто не дерзнет сказать, что слышал от него неправду. Он мог сам обманываться, но обманывать других — никогда. Твердость, с которой он обличал порочные привычки лица, не смотря на знатность особы, показалась бы иным катоновской суровостью, даже дерзостью».

Корнет лейб-гвардии Уланского полка Якубович в описываемое время еще не так известен. За плечами у молодого улана военная служба, несколько дуэльных приключений, снискавших ему славу бретера. Но он в глазах окружающих честен, благороден и бесшабашно храбр. Ему еще предстоит судьба и слава потенциального цареубийцы, бунтовщика 14 декабря, а вслед за тем и каторжного поселенца в Сибири.

Участие в «четверной» дуэли сделает его имя широко известным.

Вот как описывает в деталях со слов поэта и драматурга, участника грибоедовского кружка Андрея Андреевича Жандра эту дуэльную историю мемуарист Дмитрий Александрович Смирнов:

«Шереметев, шалун, повеса, но человек с отлично-добрым и благородным сердцем, любил Истомину со всем безумием страсти, а стало быть, и с ревностью. И в самом деле она была хорошенькая, а в театре, на сцене, в танцах, с грациозными и сладострастными движениями — просто прелесть!.. Шереметев с ней ссорился часто и, поссорившись перед роковой для него дуэлью, уехал от нее. Надо заметить, что скорей он жил у нее, чем она у него. Истомина, как первая танцовщица, получала большие деньги и жила хорошо… Грибоедов, который в то время жил вместе с графом Завадовским, бывал у них очень часто как друг, как близкий знакомый. Завадовский имел, кажется, прежде вид на Истомину, но должен был уступить счастливому сопернику… Поссорившись, Шереметев, как человек страшно влюбленный, следил, наблюдал за Истоминой; она это очень хорошо знала.

Не знаю уж почему, во время этой ссоры Грибоедову вздумалось пригласить к себе Истомину после театра пить чай. Та согласилась, но, зная, что Шереметев за ней подсматривает, и не желая вводить его в искушение и лишний гнев, сказала Грибоедову, что не поедет с ним вместе из театра прямо, а назначила ему место, где с ним сейчас же после спектакля встретится, — первую, так называемую Суконную линию Гостиного двора, на этот раз, разумеется, совершенно пустынную, потому что дело было ночью. Так все и сделалось: она вышла из театральной кареты против самого Гостиного двора, встретилась с Грибоедовым и уехала к нему.

Шереметев, наблюдавший издалека, все это видел. Следуя за санями Грибоедова, он вполне убедился, что Истомина приехала с кем-то в квартиру Завадовского. После он очень просто, через людей, мог узнать, что этот кто-то был Грибоедов. Понятно, что все это происшествие взбесило Шереметева, он бросился к своему приятелю Якубовичу с вопросом: что тут делать?

«Что делать, — ответил тот, — очень понятно: драться, разумеется, надо, но теперь главный вопрос состоит в том: как и с кем? Истомина твоя была у Завадовского — это раз, но привез ее туда Грибоедов — это два, стало быть, тут два лица, требующих пули, а из этого выходит, что для того, чтобы никому не было обидно, мы при сей верной оказии составим une partie carree [11] — ты стреляйся с Грибоедовым, а на себя возьму Завадовского».

— Да помилуйте, — прервал я Жандра, — ведь Якубович не имел по этому делу решительно никаких отношений к Завадовскому. За что же ему было с ним стреляться?..

— Никаких. Да уж таков человек был. Поэтому-то я вам и сказал и употребил это выражение: «при сей верной оказии». По его понятиям, с его точки зрения на вещи, тут было два лица, которых следовало наградить пулей, — как же ему было не вступиться? Поехали они к Грибоедову и к Завадовскому объясняться. Шереметев Грибоедова вызвал. «Нет, братец, — отвечал Грибоедов, — я с тобой стреляться не буду, потому что, право, не за что, а вот если угодно Александру Ивановичу (т. е. Якубовичу), то я к его услугам». Une partie carree устроилась.

Шереметев должен был стреляться с Завадовским, а Грибоедов с Якубовичем. Барьер был назначен на 18 шагов, с тем, чтобы противникам пройти по 6 и тогда стрелять. Первая очередь была первых лиц, то есть Шереметева и Завадовского.

Я забыл сказать, что в течение всего этого времени Шереметев успел помириться с Истоминой и как остался с ней с глазу на глаз, то вдруг вынул из кармана пистолет и, приставивши его прямо ко лбу, говорит: «Говори правду, или не встанешь с места, — даю тебе на этот раз слово. Ты будешь на кладбище, а я в Сибири, — очень хорошо знаю, да что же. Имел тебя Завадовский или нет?» Та, со страху или в самом деле вправду, но, кажется, сказала, что имел. После этого понятно, что вся злоба Шереметева обратилась уже не на Грибоедова, а на Завадовского, и это-то его и погубило.

Когда они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие, Завадовский, который был отличный стрелок, шел тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева или просто чувство злобы пересилило в нем рассудок, но только он, что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского еще не дошедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко, потому что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи… Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. «Il en voulait a ma vie, — сказал он, — a la barriere! [12] Делать было нечего, — Шереметев подошел, Завадовский выстрелил. Удар был смертельный — он ранил Шереметева в живот. Шереметев несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу…»

Печальные и резкие краски добавляет рассказ доктора Иона, бывшего свидетелем поединка: «… Первым стрелял Шереметев и слегка оцарапал Завадовского… По вечным правилам дуэли Шереметеву должно было приблизиться к дулу противника… Он подошел. Тогда многие стали довольно громко просить Завадовского, чтобы он пощадил жизнь Шереметеву.

— Я буду стрелять в ногу, — сказал Завадовский.

— Ты должен убить меня, или я рано или поздно убью тебя, — сказал ему Шереметев, услышав эти переговоры. — Зарядите мои пистолеты, — прибавил он, обращаясь к своему секунданту.

Завадовскому оставалось только честно стрелять по Шереметеву. Он выстрелил, пуля пробила бок и прошла через живот, только не навылет, а остановилась в другом боку. Шереметев навзничь упал на снег и стал нырять по снегу, как рыба. Видеть его было жалко. Но к этой печальной сцене примешалась черта самая комическая. Из числа присутствующих на дуэли был Каверин, красавец, пьяница, шалун и такой сорви-голова и бретер, каких мало… Когда Шереметев упал и стал в конвульсиях нырять по снегу, Каверин подошел и сказал ему прехладнокровно:

— Вот те, Васька, и редька!»

«Якубович, указывая на Шереметева, — читаем мы далее у Смирнова, — обратился к Грибоедову с изъяснением того, что в эту минуту им, конечно, невозможно стреляться, потому что он должен отвезти Шереметева домой… Они отложили свою дуэль до первой возможности, но в Петербурге они стреляться не могли, потому что Якубовича сейчас же арестовали».

Дуэль случилась 12 ноября 1817 года. Через день Шереметев скончался. Ему было двадцать три года.

Смерть молодого кавалергарда произвела очень тяжелое впечатление на Грибоедова. Он говорил своему приятелю С. Н. Бегичеву, что на него «нашла ужасная тоска», что он видит «беспрестанно перед глазами умирающего Шереметева, и пребывание в Петербурге сделалось невыносимо». Пушкин, хорошо осведомленный относительно всей этой печальной истории, отмечал, что Грибоедов «почувствовал необходимость расчесться единожды и навсегда со своею молодостью и круто поворотить свою жизнь… проститься с Петербургом и с праздной рассеяностью». Давайте сравним это с тем, что позже напишет Пушкин о герое своего романа:

Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
Оставил он свое селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день…

Некоторое время спустя Пушкин исполнил рисунок — целую жанровую композицию (а такие вещи он делал не часто), которая, как обычно принято думать, является иллюстрацией к замысленной поэтом, но не написанной повести «Влюбленный бес». И не более того. На рисунке молодая полуобнаженная женщина танцует и жонглирует бутылками перед двумя мужчинами; один развалился в кресле и по-хозяйски смотрит на нее, второй, помоложе, привалился спиной к стене и меланхолично курит длинную трубку. Не оспаривая привязки этой картинки к пункту плана «Бес водит молодого человека в бордель», укажем на возможную ассоциативную ее связь с описываемой здесь дуэльной историей, которая, как известно, произвела на Пушкина сильное впечатление. В самом деле, герои рисунка кого-то нам напоминают. Уж не Истомина ли это (нарисованная достаточно карикатурно) танцует перед Завадовским и Грибоедовым? Не у Завадовского ли (которого Пушкин имел основания считать главным совратителем) из-под сюртука выглядывает длинный хвост?


Бес в борделе. Рисунок Пушкина.

Вполне ощущается и некоторое портретное сходство молодого человека с Грибоедовым, к тому же известно, что Грибоедов в те времена действительно курил трубку. («Я… беззаботно курю из длинной трубки…» — писал Грибоедов в одном из писем 1818 года. Взгляните на рисунок Пушкина — более точно передать это характерное состояние курильщика едва ли возможно.)

Наконец, на переднем плане имеется еще один персонаж, прямого отношения к действию не имеющий. Зато символический его смысл очевиден — это скелет в коротком плаще и со шпагой на боку. Если только предположение о реальной адресности жанровой сценки справедливо, то мы располагаем сделанной рукой Пушкина иллюстрацией к одному из эпизодов, предшествовавших «четверной» дуэли.

Вернемся к свидетельству Жандра. Не возникает ли ощущения, что близкий приятель Грибоедова кое-чего недоговаривает?

«Завадовский имел, кажется, прежде вид на Истомину», — приоткрывает завесу Жандр, но уже через пару фраз заявляет с полным простодушием: «Не знаю уж почему, во время этой ссоры Грибоедову вздумалось пригласить к себе (то есть к Завадовскому, у которого он тогда квартировал) Истомину после театра пить чай».

Сильно ли надо напрягать логику и воображение, чтобы предположить, что нейтрального Грибоедова подбил на такое невинное питие чая (продолжавшееся, кстати, двое суток) вполне заинтересованный Завадовский, который о ссоре балерины и кавалергарда был осведомлен? Пушкин не мог этого знать наверняка, но предполагать имел полное право. И не соответствует ли тогда деяние несколько неосмотрительного Грибоедова, не говоря уж о легкомысленной танцовщице, известной фразе «Бес попутал»?. Вот и объясненье длинного хвоста, тянущегося из-под платья камер-юнкера.

А вот отрывки из плана задуманного Пушкиным романа «Русский Пелам»:

«…III. Общество Завадовского — паразиты, актрисы, его дурная слава; он влюбляется. Пелымов его поверенный. IV. Похищение. П. приобретает в глазах света репутацию повесы. В это время он вступает в переписку с Н<атальей Чоколей>. Он получает первое письмо от нее, уходя от Истоминой, которую он утешает по поводу женитьбы Завадовского… VI. Блестящая жизнь Завадовского. Он дает обедыи балы. Домашние неприятности. Кредиторы, игра. VII. Поровой и его дуэль… X. П<елымов> порывает с Завадовским… (Завадовский разбойник)».

Заметим при этом, что в некоторых чертах замысленного героя Пелымова сквозит, впрочем достаточно отдаленно, облик Грибоедова.

Итак, бес попутал! И в жизни Пушкина, и в жизни Грибоедова темная сила играла роковую роль — обоих гениев она увела из сего мира задолго до их «акме» (точки высшего расцвета, наступающей, по Платону, в сорок лет), не позволила им радикально изменить, продвинуть вперед свое отечество.

Первая дуэль (бес?) увела Грибоедова на Кавказ — сначала под пулю Якубовича, а потом под кривой нож персидского фанатика.

Фигура Завадовского никогда не уходила из памяти Пушкина. Вот набросок повести «Две танцовщицы» (1834–1835):

«… Балет Дидло в 1819 году. — Завадовский — любовник из райка. — Сцена за кулисами — дуэль — Истомина становится модной — Она делается содержанкой…»

Вторая дуэль (снова бес!) забрала Пушкина.

И нам остается только гадать, что бы сделали для своей печальной родины эти два гениальных человека, доживи они до 80,70, да хотя бы до 60 лет! У обоих был потенциал государственных мужей, гигантский кругозор. Дальше целый веер фантазий, вплоть до… После Крымской войны очередная дворянско-демократическая революция (радикальнее реформ царя-освободителя и на этот раз успешная): 60-летний Грибоедов, изучивший на деле опыт американской демократии, избирается президентом свободной России. 56-летний Пушкин, посетивший наконец Европу, написавший к тому времени помимо стихов и прозы ряд блестящих исторических исследований, взваливает на себя труднейшие обязанности министра народного просвещения… Да даже если бы они служили царю-реформатору Александру II, уже что-то немалое в перспективе чувствуется… но… бес… это слово, эта темная тема, они преследовали Пушкина.

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружили бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине…

Позже эти странные летуны выродятся в куда более конкретных и страшных «бесов» Достоевского… И будут летать над Россией весь XX век. А сегодня? Давайте присмотримся.

О провидческой одаренности Грибоедова как государственного мужа, даже как экономиста, среди прочего свидетельствует такой факт: изучая хозяйственные дела Кавказа Грибоедов направил императору письмо с предложением создать в районе Батума свободную экономическую зону. Любопытно, что через сорок лет эта идея была реализована, зона успешно действовала около десяти лет, но консерваторы из русского правительства эксперимент прекратили.

Повторю еще раз: нельзя не обратить внимание на ряд удивительных совпадений поединка Шереметева — Завадовского с той самой знаменитой в русской истории дуэлью, которая случится через двадцать лет. Там тоже будут стреляться красавец кавалергард и умудренный жизнью камер-юнкер. Тоже будет тайное свидание с предполагаемым любовником (встреча Натальи Николаевны с Дантесом, подстроенная ненавидевшей Пушкина г-жой Идалией Полетикой), вызов ревнивого мужа, стрельба на снегу. Дантес тоже будет говорить, что целился в ногу, но, как и Завадовский, попадет в живот, и рана, как и для Шереметева, будет смертельной. Только, в отличие от Шереметева, Пушкин найдет в себе силы приподняться и выстрелить по обидчику. И выстрелит смертельно раненный поэт метко, и попадает в противника, и крикнет сам себе «Браво!».

Случай проститься с праздной рассеяностью Грибоедову вскоре после кончины Шереметева представился. В Коллегии иностранных дел ему предложили дипломатическую работу за границей. На выбор предоставили две страны, обе далекие и экзотические: Северо-Американские Соединенные Штаты или же Персию. Подумав, Грибоедов остановился на Персии. И этим выбрал свою судьбу. Вскоре он отправился в путешествие — на Кавказ, а оттуда в Тегеран. А если бы он выбрал Северную Америку, единственную тогда во всем мире демократическую страну? С какими бы идеями, с каким политическим опытом вернулся бы в Россию (а в Америке никто даже и в мысли не допустил бы убийства посла) этот гениально одаренный и блестяще образованный человек? Но он уехал в Персию и был убит. Убит отвратительно — озверелой толпой.

«Мы с Грибоедовым жестоко поссорились, — рассказывал впоследствии Якубович, любивший, беря за основу свои приключения, сочинять истории, имеющие к ним весьма отдаленное отношение, — и я вызвал его на дуэль, которая состоялась. Но когда Грибоедов, стреляя первым, дал промах, я отложил свой выстрел, сказав, что он будет более дорожить жизнью, нежели теперь. Мы расстались. Я ждал с год, следя за Грибоедовым издали, и наконец узнал, что он женился и наслаждался полным счастьем…» (Откровенная фантазия Якубовича, отправляющая нас к сюжету пушкинского «Выстрела».

На самом деле Грибоедов женится на юной княжне Нине Чавчавадзе лишь летом 1828 года, за полгода до своей гибели.)

Вернемся к свидетельству Д. А. Смирнова: «Судьба велела Грибоедову встретиться с Якубовичем на самом, так сказать, первом шагу в Тифлисе, потому что очень скоро после этого дела Грибоедов был там, отправляясь на службу. Только что он приехал в Тифлис и вошел в какую-то ресторацию, как чуть ли не на лестнице встретился с Якубовичем. Грибоедов сказал ему, что слышал об его угрозах, и просил разделки».

Описание дуэли Якубовича и Грибоедова, состоявшейся 23 октября 1818 года, оставил H. Н. Муравьев-Карский, в ту пору командир 7-го Карабинерского полка:

«Мы назначили барьеры, зарядили пистолеты и, поставя ратоборцев, удалились на несколько шагов. Они были без сюртуков, Якубович тотчас подвинулся к своему барьеру смелым шагом и дожидался выстрела Грибоедова. Грибоедов подвинулся на два шага; они простояли одну минуту в сем положении. Наконец, Якубович, вышедши из терпения, выстрелил. Он метил в ногу, потому что не хотел убить Грибоедова, но пуля попала в левую кисть руки. («Говорят, будто Якубович воскликнул: «По крайней мере, играть перестанешь!». Грибоедов лишился одного пальца на руке, что не помешало ему по-прежнему отлично играть на фортепьянах». — Примечание редакции «Русского Архива», где впервые были опубликованы записки H. Н. Муравьева-Карского.)

Грибоедов приподнял окровавленную руку свою, показал ее нам и навел пистолет на Якубовича. Он имел все права подвинуться к барьеру, но, приметя, что Якубович метил ему в ногу, он не захотел воспользоваться предстоящим ему преимуществом: он не подвинулся и выстрелил. Пуля пролетела у Якубовича под самым затылком и ударилась о землю; она так близко пролетела, что Якубович полагал себя раненым: он схватился за затылок, посмотрел свою руку, — однако крови не было. Грибоедов после сказал нам, что он целился Якубовичу в голову и хотел его убить, но что это не было первое его намерение, когда он на место стал. Когда все кончилось, мы подбежали к раненому…

Он не жаловался и не показывал вида, что он страдает. Я поскакал за <доктором> Миллером. Его в колонии не было; я поехал в город, увидел его вдали и окликнул; он приехал к нам, перевязал слегка рану и уехал. Раненого положили в бричку, и все отправились ко мне. Тот день Грибоедов провел у меня; рана его не опасна была, и Миллер дал нам надежду, что он в короткое время выздоровеет.


А. Якубович. Рисунок Пушкина.

Дабы скрыть поединок, мы условились сказать, что мы были на охоте, что Грибоедов с лошади свалился и что лошадь наступила ему ногой на руку. Якубович теперь бывает вместе с Грибоедовым и, по обращению их друг с другом, никто бы не подумал, что они стрелялись. Я думаю, что еще никогда не было подобного поединка: совершенное хладнокровие во всех четырех нас, ни одного неприятного слова между Якубовичем и Грибоедовым; напротив того, до самой той минуты, как стали к барьеру, они разговаривали между собой, и после того, как секунданты их побежали за лекарем, Грибоедов лежал на руках у Якубовича. В самое время поединка я страдал за Якубовича, но любовался его осанкою и смелостью: вид его был мужественен, велик, особливо в ту минуту, как он после своего выстрела ожидал верной смерти, сложа руки».

По счастливому стечению обстоятельств участники дуэли избежали судебного преследования. 27 октября Якубович отправился в свой полк, а Грибоедов, залечив рану, вскоре убыл в Тегеран, куда был назначен секретарем русской миссии. Через шесть лет он поставит точку в своей комедии «Горе от ума».

На этот раз дуэльная пуля пощадила русскую литературу — Якубович долго служил на Кавказе, участвовал во многих сражениях, был ранен пулей в лоб, но выжил и с той поры не снимал с головы черной повязки. В Петербург он вернулся только в 1825 году, быстро вошел в круг дворянских заговорщиков и стал выдвигаться на первые роли. Он предлагал себя на роль убийцы императора Александра, он готов был арестовать всю царскую семью. Когда Александр внезапно умер в Таганроге, Якубович бушевал, крича, что у него из-под носа выхватили жертву. В самый же день 14 декабря он вдруг обвинил своих товарищей по тайному обществу в низких мотивах, в том, что они хотят разделить между собой домы и дворцы, выгодные должности и посты (опыт удавшихся революций говорит нам о том, что, быть может, он был не так уж и не прав).


А. Грибоедов. Рисунок Пушкина.

Пушкин спрашивает в письме из Кишинева в Петербург от 3 декабря 1825 года Александра Бестужева-Марлинского: «Кстати: кто писал о горцах в «Пчеле»? Какая поэзия! Якубович ли, герой моего воображения? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним был на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева. В нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде — поэма моя была бы еще лучше». Меньше двух недель осталось до восстания, и Пушкин еще не может знать ни о самом восстании, ни о той не слишком приглядной роли, которую в день doсстания, да и после него будет исполнять Якубович, декабрист, в котором «много романтизма».

Мог ли Пушкин не набросать на бумаге портрет человека, про которого он так много думал и которого хотел сделать главным действующим лицом в «Романе на Кавказских водах» (кульминационные сцены ненаписанной повести предполагали похищение Якубовичем героини и дуэль с ее братом, который должен был Якубовича убить)? Разумеется, Пушкин его нарисует. Но сделает это через много лет. После поездки в Арзрум, по возвращении с Кавказа, он вспомнит беззаветного храбреца, его приключения, его простреленный чеченцами лоб. Пушкин изобразит и неукротимый взор, и черную повязку через лоб, и стоящие дыбом волосы.

А Грибоедов за эти годы исколесит Кавказ, Крым и Персию, просидит в Петербурге в Главном штабе 4 месяца под следствием по делу о декабристах, получит аттестат о непричастности к тайному обществу, сделает наброски к целому ряду драматических произведений, вновь отправится с дипломатической миссией на Кавказ, примет участие в осаде Эривани и в сражениях под крепостью Аббас-Абад.

На Кавказе он продолжит службу при Алексее Ермолове, а когда «смирителя Кавказа» Николай из-за подозрений в связях с декабристами уберет, — при сменившем его генерале Иване Паскевиче Персидская кампания позволит Грибоедову выявить блестящие военные способности. Своими советами главнокомандующему, которые осторожный Паскевич, понимая их тактическую тонкость и стратегический расчет, в итоге все-таки принимает, дипломат и писатель будет заметно влиять на ход военных событий. В частности, он настоял на движении войск к крепости Аббас-Абад, а затем к самой Эривани, определившем успех всей кампании. При этом Грибоедов сам частенько бывал на передовой. Иван Федорович Паскевич, человек добродушный, писал о нем его матери, приходившейся родной теткой жене Паскевича: «Наш слепой (намек на очки, которые близорукий Грибоедов никогда не снимал) совсем меня не слушается: разъезжает себе под пулями да и только».

Грибоедов любил утверждать, что власть человека над собой ограничена только физической невозможностью, во всем остальном человек волен перевоспитать себя. Он рассказывал друзьям, как он струсил, когда в первый раз очутился под ядрами, как ему стало стыдно и как он решил отучить себя от этого. «Я не хотел дрожать перед ядрами в виду смерти, и при первом случае стал в таком месте, куда доставали выстрелы неприятельской батареи. Там сосчитал я назначенное мною самим число выстрелов, и потом тихо поворотил лошадь и спокойно отъехал прочь. После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся чувству страха — оно усилится и утвердится».

В заключении победного для России Туркманчайского мира Грибоедов не только принимал самое деятельное участие, лучше сказать, что этот договор — создание Грибоедова. Не случайно Паскевич с текстом выгодного для империи трактата пошлет к царю именно Грибоедова. Поэт, драматург, воин и дипломат вернется в столицу под пушечный салют. Николай принял его благосклонно. 14 марта 1828 года царь наградил храброго дипломата чином статского советника, орденом Св. Анны 2-й степени с брильянтами, медалью за войну и четырьмя тысячами червонцев. Паскевич же вскоре получит от царя чин- фельдмаршала и титул графа Эриванского. А Ермолов (о котором Лермонтов в стихотворении «Спор» о покорении Кавказа скажет:

От Урала до Дуная,
До большой реки,
Колыхаясь и сверкая,
Движутся полки.
И, испытанный трудами
Бури боевой,
Их ведет, грозя очами,
Генерал седой)

Грибоедов рассчитывал на отдых, хотел заняться литературой, собрав друзей, читал им отрывки из неоконченной пьесы «Грузинская ночь».

А. Грибоедов.

Но государь Николай Павлович судил иначе. Он назначил Грибоедова на пост полномочного министра-резидента в Иране, то есть посланника при персидском дворе. Уезжал из Петербурга поэт и дипломат в глубокой тоске. Мрачные предчувствия одолевали его. Там моя могила, говорил он о Тегеране друзьям, чувствую, не увижу более России. Заглянув перед отъездом к другу Бегичеву, сказал: «Прощай, брат Степан, вряд ли мы с тобой более увидимся!» А Жандру он свои опасения изложил детальней: «Нас там непременно всех перережут. Алаяр-хан мой личный враг; не простит он мне Туркманчайского трактата».

Но Грибоедова тянуло на Кавказ одно теплое чувство. Он ждал встречи с прелестным созданием, княжной Ниной Чавчавадзе, в которую был пылко влюблен. В Грузии он сделал ей предложение. Вскоре последовала женитьба, после которой Грибоедов отправился в Тегеран. Перед отъездом он и тут сказал друзьям: «Не оставляйте моих костей в Персии, похороните меня в Грузии». Он простился с молодой женой в Тавризе, сказав, что вскоре вернется.

В Тегеране Грибоедов развернул широкую дипломатическую работу. Значительная ее часть была связана с проблемой возвращения пленных и иных подданных российского императора, желающих попасть в Россию. Русский посланник писал приятелю в декабре 1828 года:

«Друзей не имею никого и не хочу: должны прежде всего бояться России и исполнять то, что велит государь Николай Павлович, и я уверяю Вас, что в этом поступаю лучше, чем те, которые хотели бы действовать мягко и втираться в персидскую дружбу. Всем я грозен кажусь… К нам перешло до 8000 армянских семейств, и я теперь за оставшееся их имущество не имею ни днем, ни ночью покоя, сохраняя их достояние и даже доходы; все кое-как делается по моему слову».

Особые хлопоты были связаны с 13-й статьей Туркманчайского трактата, обязывающей правительство шаха вернуть всех пленных. В восточной стране это было чрезвычайно трудно сделать, ибо большинство пленных было продано в рабство, а русские женщины оказались в персидских гаремах, в том числе в гаремах вельмож и самого шаха. С неимоверным трудом русскому посланнику удавалось вырывать пленников и пленниц, чем он возбуждал ненависть персов.

Как и предвидел Грибоедов, Алаяр-хан, зять шаха и инициатор войны с Россией, использовал любой повод, чтобы настроить шаха и его министров против русского посланника.

Страсти накалялись, а ближайшим поводом к бунту стал армянский пленный из Эривани Мирза Якуб, за долгие годы пленения сделавший своеобразную карьеру — он был главным евнухом в гареме самого шаха. Мирза явился в русское посольство и просил посланника помочь ему вернуться в Россию. Верный принципам Грибоедов принял в нем участие. Однако шах никак не желал отпускать своего главного евнуха, опасаясь, что тот тайны его гарема и дворцовой жизни сделает достоянием российской общественности. Более того, шах опасался, что деятельный русский посланник отнимет у него вместе с евнухом и часть жен.

Грибоедов настаивал. На персидских базарах по этому поводу произносились зажигательные речи. Иностранцев из России обвиняли в наглом вмешательстве в правоверную жизнь мусульман. И вот в этот момент в русском посольском доме укрылись две российские женщины, сбежавшие из гарема того самого Алаяр-хана. Этого восточный вельможа стерпеть не смог. Поговаривали, что шах знает о намерениях своего зятя. К тому же шаха против Грибоедова умело настраивали англичане, видевшие в русском посланнике сильного противника.

А Грибоедов тем временем готовился к отъезду в Тавриз, оставляя посольство на секретаря Мальцева. Уже была прощальная аудиенция у шаха, уже запряжены были лошади и лошаки. Никто в посольском доме не ожидал нападения. Никаких приготовлений к обороне сделано не было.

30 января 1829 года толпа тегеранцев, распаленная религиозными фанатиками и людьми Алаяр-хана, разгромила здание русской миссии в Тегеране. Несколько казаков пытались отстреливаться. Грибоедов появился впереди казаков с саблей в руке. Но что могла сделать горстка людей против тысячной толпы? Все русское посольство — 37 человек — будет растерзано. Тело Грибоедова торжествующие фанатики три дня будут таскать по городу, и опознают его в каком-то рву только по руке, простреленной в свое время пулей Якубовича. То, что не удалось сделать пуле дуэлянта, довершил кривой мусульманский нож. Один из самых светлых гениев России был убит в расцвете своих сил. Ему было 34 года.

От юной Нины долго скрывали гибель возлюбленного мужа. Но все же сообщили печальную новость. Она преждевременно родила, ребенок погиб. Никогда больше красавица Нина Александровна не выйдет замуж, она останется верна памяти мужа на всю долгую жизнь.

7 июня 1829 года Н. Н. Муравьев-Карский, уже генерал-майор, будет сидеть за одним столом с Пушкиным на торжественном обеде по случаю занятия Арзрума. Незадолго до этого Пушкину на горной дороге из Тифлиса в Каре, на перевале через Безобдальский хребет, возле крепости Гергеры, встретится арба, запряженная двумя волами. «Откуда вы?» — спросит Пушкин. «Из Тегерана». — «Что везете?» — «Грибоеда».

До истории с Дантесом оставалось семь лет. Пушкин так и не написал повести о влюбленном бесе, двух танцовщицах и «русском Пеламе».

Но сейчас, оглядываясь на всю драму конца жизни поэта, мы можем задаться и таким вопросом: а не напоминает ли нам кавалергард барон Георг Геккерн-Дантес, без памяти влюбившийся в Натали Пушкину, образ влюбленного беса! Из каких глубин преисподней явился этот белокурый красавец? Нет ли тут промысла сил, смысла и значения которых мы еще не в состоянии уразуметь? И нет ли во всей этой печальной истории тех оттенков, о которых прилично рассуждать лишь в рамках осторожных предположений либо же литературных фантазий? Речь идет о понятиях судьбы, предопределения, возмездия, искупления… Летали ли над Россией бесы? Летают ли ныне?

Некоторые современные пушкинисты подвергают сомнению возможность подобной встречи. Однако же это свидетельство самого Пушкина из «Путешествия в Арзрум». Зачем понадобилось Пушкину придумывать эту встречу? А ведь он пишет явственно: «Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году, в Петербурге, перед отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить; он мне сказал: Vous ne connaissez pas ces gens-la: vous verrez, qu'il faudra jouer des coutaux. (Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей)».

И далее Пушкин дает короткую характеристику Грибоедову: «Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, — когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ними может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в Московском Телеграфе».

Глава VII. О генеральской дуэли «Один из двух должен остаться на месте…»

Каждый из нас может быть поставлен

лицом к лицу с суровой необходимостью

рисковать своей жизнью для того, чтобы

отомстить за нанесенное оскорбление

или бранное слово.

(Граф де Шатовильяр)

Я считал своим долгом не укрываться

под покровительством закона.

(Граф Киселев)

Дуэль двух генералов, Мордвинова и Киселева, очень занимала Пушкина. По свидетельству Липранди, он «в продолжении многих дней ни о чем другом не говорил, выпытывая мнения других: на чьей стороне более чести, кто оказал более самоотвержения и т. п.? Он предпочитал поступок И. Н. Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего начальника Главного штаба [13], фаворита государя».

А вот что вспоминал об этой дуэли в своих «Записках» Н. В. Басаргин [14], непосредственный участник событий: «В нашей армии назначен был командиром Одесского пехотного полка подполковник Ярошевицкий, человек грубый, необразованный, злой… Наконец, вышед из терпения и не будучи в состоянии сносить его дерзостей, решили от него избавиться. Собравшись вместе, офицеры кинули жребий, и судьба избрала на погибель штабс-капитана Рубановского. Штабс-капитан Рубановский с намерением стоял на своем месте слишком свободно и даже разговаривал.

Ярошевицкий, заметив это, подскакал к нему и начал его бранить. Тогда Рубановский вышел из рядов, бросил свою шпагу, стащил его с лошади и избил его так, что долгое время на лице Ярошевицкого оставались красные пятна…

Официально было скрыто, что почти все офицеры участвовали в заговоре против своего полкового командира. Пострадал один только Рубановский, которого разжаловали и сослали в работу в Сибирь; но частным образом сделалось известным как главнокомандующему, так и генералу Киселеву и об заговоре, и о том, что бригадный командир Мордвинов знал накануне происшествия, что в Одесском полку готовится какое-то восстание против своего командира…

Обо всем этом не было упомянуто в офицерском следствии; но генерал Киселев при смотре главнокомандующего объявил генералу Мордвинову, что он знает все это и что по долгу службы, несмотря на их знакомство, он будет советовать, чтобы удалили его от командования бригадой.

Так это и сделалось: Мордвинов лишился бригады… В главной квартире никто не подозревал неудовольствия Мордвинова против Киселева. Будучи адъютантом последнего, я часто замечал посланных от первого с письмами, но никак не думал, чтобы эти письма заключали в себе что-нибудь особенное».

Между тем в одном из них содержался картель, на который Киселев ответил:

«Мнения своего никогда и ни в коем случае не скрывал. По званию своему действовал как следует.

Презираю укоризны и готов дать вам требуемую сатисфакцию. Прошу уведомить, где и когда. Оружие известно.

(1823 года июня 22-го дня».)

П. Д. Киселев. 1851 г.

На следующий день Киселев получил лаконичный ответ:

«Где? — в местечке Ладыжина, и я вас жду на место.

Когда? — Чем скорее, тем лучше.

Оружие? — Пистолеты.

Условие: два пункта.

1) Без секундантов, чтоб злобе вашей и мщению не подпали они.

2) Прошу привести пистолеты себе и мне; у меня их нет.

Мордвинов.

(Июня 23-го дня 1823 года. М. Тульчин».)

Киселев получил записку Мордвинова, когда у него в гостях находились Н. В. Басаргин и полковник Бурцев.

Дальнейшие события известны из письма Бурцева одному из приятелей: «В 3 часа было получено письмо, а в 6 мы уже приехали в местечко. Здесь по просьбе г. Киселева я пошел объявить г. Мордвинову, что он на все его требования согласен, но что без свидетелей отнюдь драться не намерен. На сие г. Мордвинов сказал мне, что, живя в Теплике без бригады и не имея при себе ни одного офицера, он лишен был средства пригласить со своей стороны свидетеля, но что отлагать для сего поединок никак не может… Сильное озлобление его препятствовало ему внимать словам моим и он настоятельно повторял, что в сем поединке недовольно быть раненым, но неотменно один из двух должен остаться на месте. Сожалея искренне о невозможности отвратить сей кровавой вражды, я возвратился к г. Киселеву и объявил ему все содержание моего разговора; я поехал с ним на левый берег р. Буга, к тому месту, которое было назначено для поединка и куда вскоре прибыл и г. Мордвинов на своих дрожках. Экипажи наши остановились на дороге, а мы отошли к ивовым кустам, лежащим от нее шагов на 100.

Генерал Мордвинов первый поклонился ген. Киселеву, и когда сей вопросил его: для чего он приехал без свидетеля, то на сие тот ответил, что нужды в нем не имеет и что со шпагою и пистолетом он никого не страшится, чему доказательством служит то уже, что он в самой главной квартире не опасался его вызвать на поединок. Сии слова, произнесенные с жаром и сопровождаемые упреками, показывали запальчивость ген. Мордвинова и заставили ген. Киселева сказать ему хладнокровно, что тут никакие объяснения уже неуместны; после чего он и отошел в сторону.

Между тем я предложил оба пистолета на выбор генералу Мордвинову, открыл порох и пули. Он выбрал один из пистолетов и, чтобы удостовериться в исправности, зарядил его холостым зарядом и выстрелил в куст.

Н. В. Басаргин. 1836 г.

Последуя ему, я то же сделал с остальным пистолетом; после чего мы приступили к действительному заряжению: он для себя, а я для генерала Киселева. Зарядив пистолеты, я спросил, на каком расстоянии должно назначить барьер? Генерал Мордвинов потребовал, чтобы оный был на 8 шагов с тем, чтобы разойтиться еще на 5 шагов в обе стороны. На одном конце я воткнул палку, а на другом положил кучку сена. Как только сопротивники стали на свои места, то немедленно оба подошли к барьеру, и ни тот, ни другой не хотели иметь первенства: генерал Киселев предлагал первый выстрел Мордвинову, как почитавшему себя обиженным, а сей отдавал оный Киселеву, говоря, что не желает получить от него ни малейшего одолжения.

Для прекращения сего спора я предложил стрелять обоим в одно время по слову, что и было принято. Тогда по произнесению раз, два, три оба выстрелили и в ту же минуту ген. Мордвинов сказал: я, кажется, ранен в живот; на сие ген. Киселев кинув свой пистолет, подбежал к нему вместе со мною, и мы увидели малое отверстие на правой стороне живота; тогда он сказал, что трудно мне будет дойти до дрожек; почему ген. Киселев пособил ему опереться на плечо и таким образом идти; но сделав шагов десять, он почувствовал, что портупея теснит ему живот, и просил снять с него шпагу. В сие время подбежал и его кучер, который помог довести раненого до дрожек и посадить на оные. Я же с генералом Киселевым поскакал в местечко за лекарем, где, сверх ожидания, встретили мы проезжавшего доктора Ардье, с коим поспешно я возвратился к раненому и нашел его в корчме лежавшим на лавке.

Между тем ген. Киселев ездил за другим доктором и, не нашед его дома, послал за ним, а сам также возвратился к Мордвинову. Здесь мы раздели его и положили на постель, причем и увидели, что пуля пробила ему живот навылет…

Между тем по мере прохождения времени, он начинал более стонать, и живот его чувствительно раздуваться; в сем состоянии он попросил священника, исповедовался и приобщился Святых Тайн. В сие время прибыли в корчму местный полицмейстер, эконом и доктор Ефимовский, кои все обще со священником сняли с генерала Мордвинова допрос, на коем показал он, что ранен был на поединке с генералом Киселевым, коего вызвал за личную обиду, и что никакой претензии объявить не имеет. Свидетелями при сем допросе находились все упомянутые местные чиновники, собственный человек раненого и целое семейство жидов, содержателей корчмы, кои все всю ночь при нем находились… Состояние больного видимо делалось хуже; он страдал гораздо более, но однако ни на минуту не терял присутствия духа и памяти. Вся ночь прошла в сем положении; на следующий день рано поутру прибыла супруга генерала Мордвинова, заставшая его в сильных страданиях, кои тем более были несносны, что происходили в полном разуме, который и сохранил он до самой кончины, последовавшей в 10-м часу утра.

Возвратясь в Тульчин, Киселев передал должность дежурному генералу и донес о происшествии главнокомандующему. Затем написал царю: «Я стрелялся с генералом Мордвиновым и имел грустное преимущество видеть своего противника пораженным. Он меня вызвал, и я считал своим долгом не укрываться под покровительство закона, но принять вызов и тем доказать, что честь человека служащего неразделима от чести частного человека».

Вскоре Киселев получил известие, что Александр 1 вполне оправдывает его поступок и недоволен лишь тем, что поединок произошел в пределах Отечества, а не за границей. На личном свидании, которым Александр 1 удостоил его в Орле, Киселев окончательно реабилитировал себя. Дуэль осталась без каких-либо неблагоприятных для него последствий.

Слухи о ней дошли до Москвы в искаженном виде. Младший брат Мордвинова решил вызвать Киселева, утверждая, будто на дуэли не были соблюдены все «требования справедливости». Об этом узнал князь С. Г. Волконский [15], и во многом благодаря ему все ограничилось разговорами. Он же писал Киселеву: «Ты знаешь, что в кругу нашей армии нет человека, который бы иначе говорил по предмету твоего поединка, как с отличным уважением».

На такое мнение повлияли не только обстоятельства дуэли, но и, несомненно, личность самого Киселева, который верно служил царю, пользуясь его особым доверием, и одновременно дружил с Пестелем и открыто высказывался против крепостничества. И то и другое создавало популярность Киселеву, и лишь у немногих эта двойственность вызывала неприязнь. Среди них был и радикально настроенный Пушкин, не любивший особ «приближенных» и сам находившийся в сложных отношениях с престолом. Отсюда и решимость, с которой поэт принял сторону Мордвинова.

Исход поединка очень тяготил Киселева. По прошествии некоторого времени он стал предпринимать усилия, чтобы помочь семье Мордвинова, оставшейся без средств к существованию. Вдова Мордвинова долго от помощи отказывалась и приняла ее, лишь убедившись в его искренности. Киселев назначил ей пособие в размере 1200 рублей годовых — немалые по тем временам деньги, — которое она получала до конца своих дней.

Глава VIII. «Пусть паду я, но пусть падет и он…»

Я докажу, что в нашем поколенье

Есть хоть одна душа, в которой оскорбленье,

Запав, приносит плод… О! я не их слуга,

Мне поздно перед ними гнуться…

Когда б, крича, пред них я вызвал бы врага,

Они б смеялися… теперь не засмеются!

(Михаил Лермонтов) О ДУЭЛИ ФЛИГЕЛЬ-АДЪЮТАНТА И ЧЛЕНА ТАЙНОГО ОБЩЕСТВА

10 сентября 1825 года состоялся поединок, всколыхнувший дворянское общество. У смертельного барьера сошлись представитель аристократической партии флигель-адъютант Новосильцев и член Тайного общества Чернов. «Оба были юноши с небольшим двадцать лет, но каждый из них был поставлен на двух почти противуположных ступенях общества», — писал декабрист Е. П. Оболенский.

Владимир Новосильцев — потомок некогда всесильных Орловых — поступил на службу в лейб-гвардии гусарский полк и по производству в офицеры был назначен адъютантом главнокомандующего первой армией графа Сакена, а в 1822 году получил придворную должность флигель-адъютанта. О лучшей карьере невозможно было мечтать. К этому нужно добавить, что Новосильцев, как и все внуки Владимира Григорьевича Орлова, был высок, красив и обладал многочисленными талантами: хорошо играл на кларнете, изящно танцевал, отлично фехтовал на рапирах.

Константин Чернов происходил из небогатой и многодетной дворянской семьи. Он закончил кадетский корпус и готовился к карьере простого армейского офицера, но тут судьба преподнесла ему неожиданный подарок. Шел новый набор в лейб-гвардию Семеновского полка, и Чернов благодаря стечению обстоятельств попал в гвардию, хотя по своему происхождению едва ли мог на это рассчитывать. В полку Чернов познакомился с будущими декабристами и стал активным членом Северного общества.

Его отец, генерал-майор Чернов, был человек радушный, и штабные офицеры охотно посещали его дом в Старом Быхове. В особенности их привлекала дочь генерала, девушка редкой красоты. В бытность адъютантом фельдмаршала Сакена Новосильцев познакомился с Черновыми и влюбился в красавицу, которая ответила ему взаимностью. По богатству и положению в свете Новосильцев был завидным женихом для любой девушки, тем более для бедной и незнатной.

Когда Новосильцев стал флигель-адъютантом и уехал в Петербург, дабы состоять в свите императора, юная Чернова и ее матушка поехали следом. В столице молодые люди еще более сблизились, и Новосильцев сделал формальное предложение. Сговор и обручение состоялись в августе 1824 года.

Однако молодой флигель-адъютант забыл, что у него есть мать и дед, аристократы, гордящиеся своим происхождением и положением в обществе.

Когда же он опомнился и написал матери о намерении жениться, то получил безусловный отказ в родительском благословении и строгое приказание немедленно прекратить любые отношения с семейством Черновых. Между тем день свадьбы приближался, и Новосильцев решил отправиться в Москву, чтобы упросить мать дать согласие на его женитьбу. Невесте он обещал возвратиться через три недели. Но прошли и три недели, и три месяца, а он не только не вернулся, но и прекратил переписку. Но вот Черновы узнали, что Новосильцев приезжал в Петербург, однако не только не объявился у невесты, но даже не дал о себе знать. Это убедило их, что он отказался от намерения жениться. Братья Черновы, считая честь сестры задетой, решили потребовать у Новосильцева удовлетворения.

В. Д. Новосильцев. Портрет из фамильного склепа Новосильцевых.

В ноябре Сергей Чернов писал из Старого Быхова брату Константину в Петербург: «Желательно, чтобы Новосильцев был нашим зятем; но ежели сего нельзя, то надо сделать, чтобы он умер холостым, хотя сие прелестное творение заслуживает и лучшей участи». Получив это письмо, Константин послал Новосильцеву вызов в весьма резких выражениях и поехал в Москву навстречу дуэли. Цель поездки была известна великому князю Михаилу Павловичу, а через него Александру I. Позднее Сергей Чернов сообщал брату: «Когда папенька узнал, что Великий Князь, зная, для чего ты едешь в Москву, с позволением Государя сам дозволил сию поездку, то он совершенно успокоился и проливал слезы добрым восхищения».

Мать Новосильцева, прослышав о поездке Чернова и его намерениях, обратилась к посредничеству московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына, который пригласил к себе обоих противников. Здесь же, в резиденции генерал-губернатора, состоялось объяснение: Новосильцев объявил, что никогда не оставлял намерения жениться на Черновой, а Константин Чернов извинился, что сомневался в его честности.

Новый срок свадьбы назначили по происшествии шести месяцев, причем Новосильцев заявил, что откладывает ее лишь потому, чтобы не дать повода говорить, будто его принудили жениться угрозами.

Казалось, дело принимает благоприятный оборот. Но вскоре Новосильцев прислал Константину Чернову вызов — до него дошел слух, будто Константин всюду говорит, что именно он принудил Новосильцева жениться. Вновь пришлось вмешаться князю Д. В. Голицину. Противники в очередной раз объяснились, а в Старый Быхов были отправлены успокоительные письма от родителей жениха.

Когда истек срок, назначенный для свадьбы, Константин Чернов потребовал, чтобы Новосильцев сейчас же отправлялся в Старый Быхов. В ответ Новосильцев — в который уж раз! — заверил его в неизменности своего решения, но ехать к невесте по-прежнему не спешил. А вскоре Чернов получил письмо от отца, который извещал, что вынужден под угрозой больших неприятностей послать Новосильцеву формальный отказ в ответ на просьбу руки дочери. Неприятности исходили от фельдмаршала Сакена, который, очевидно по просьбе матери Новосильцева, оказывал давление на Чернова-отца. Таким образом, вера Константина Чернова в обещания Новосильцева окончательно исчезла. Он обратился к Новосильцеву с письмом, а затем встретился с ним. С обеих сторон было сказано немало оскорбительных слов, дуэль стала неизбежна.

Вызов Новосильцеву по просьбе Чернова передал приглашенный в секунданты Кондратий Рылеев, дальний родственник Черновых. Он же принял участие в написании последнего письма Чернова к Новосильцеву.

Отправляясь на поединок, Чернов оставил записку, которую закончил словами: «Хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который… преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пустьпадет и он, в пример жалким гордецам и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души». Генерал Чернов, узнав о предстоящей дуэли, пообещал, что все его семь сыновей станут один за другим и будут стреляться с Новосильцевым, а если все они погибнут, то будет стреляться он, старик.

10 сентября в 6 часов утра за Выборгскою заставой на лужайке у кленов Чернов и Новосильцев выстрелили друг в друга и оба были смертельно ранены. Вот как описывает финал трагедии друг семьи Новосильцевых Н. П. Пражевский, сообщая матери о гибели сына: «10-го числа на рассвете узнал я о месте поединка и поспешно отправился туда с гг. Васильцовским и Лизогубом. Лишь только приблизились мы к месту, то услышали выстрел, а за ним минуты через две и другой. Здесь уже мы бежали на помощь. Слова, произнесенные вашим сыном довольно громко: «Ах, Боже мой! Пособите ему, удостоверьте нас, что он жив». Вслед за сим встретили мы его самого, идущего довольно твердо. Секундант, державший его за руку, сказал нам: «Поддерживайте его, у него пуля в боку». «-Да, — сказал нам незабвенный юноша, улыбаясь, — я ранен и, кажется, не легко»… Владимир Дмитриевич, раненый уже в бок пулей, которая так и осталась, выстрелил, и пуля, попав Чернову в правый бок лба, повергла его на землю полумертвым».

Новосильцева довели до харчевни в сотне метров от места дуэли, уложили на лавку; через несколько минут он умер.

О последних минутах Чернова поведал Е. П. Оболенский: «Я вошел и, признаюсь, совершенно потерялся от сильного чувства, возбужденного видом юноши, так рано обреченного на смерть… Молча я пожал ему руку, сказал ему то, что сердцем выговорилось в этот торжественный час; хотел его обнять, не смел коснуться его, чтобы не потревожить его раны, и ушел в грустном раздумье. За мною вошел А. И. Якубович, один из кавказских героев, раненый пулей в лоб, приехавший в Петербург для излечения от раны, выдержавший операцию трепанирования черепной кости и громко прославленный… Он был членом Общества. По обыкновению, Якубович сказал Чернову речь. Ответ Чернова был скромен в отношении к себе, но он умел сказать Якубовичу то слово, которое коснулось тонкой струны боевого сердца нашего кавказца: он вышел от него со слезами на глазах, и мы молча пожали друг другу руки. Скоро не стало Чернова…»

Вышло так, что похороны Чернова превратились в первую в России политическую манифестацию. На них присутствовали все бывшие в Петербурге члены Тайного общества, знакомые и не знакомые с Черновым. К ним присоединились молодые офицеры, не входившие в Общество. Е. П. Оболенский свидетельствовал: «Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища; все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выражало сочувствие тому, кто собою выразил идею общую, которую всякий сознавал и сознательно и бессознательно: защиту слабого против сильного, скромного против гордого».

Один из современников вспоминал: «Когда мы подъехали к кладбищу, высадившие уже седоков кареты долго нам не давали подъехать близко, а когда наконец мы могли выйти, то могила была окружена уже такою большой и плотно сомкнутой толпою, что не было возможности пробиться к ней».

Над свежей могилой Кюхельбекер читал гневные строки:

Клянемся честью и Черновым —
Вражда и брань временщикам,
Царей трепещущим рабам,
Тиранам, нас угнесть готовым!
Нет! Не отечества сыны,
Питомцы пришлецов презренных!
Мы чужды их семей надменных:
Они от нас отчуждены.

Эти стихи ходили по рукам как прокламация. Однако по прошествии немалого времени следует справедливости ради сказать, что гнев «дворянских демократов» был несколько искусственно взвинчен (какая через сто лет откроется тирания, и уже без всяких царей, они и подозревать не могли), что же касается Новосильцева, то даже если его рассматривать как представителя той стороны (высшего света), то на самом поединке он вел себя вполне благородно, по-рыцарски.

Товарищи Чернова собрали 10 тысяч рублей и купили самое почетное и дорогое место для могилы — возле церкви. Позднее офицеры Семеновского полка поставили здесь памятник.

Новосильцева похоронили в семейной усыпальнице в родовом поместье.

Мать Новосильцева, потрясенная смертью сына, до самой кончины не снимала глубокого траура. Кроме церкви, митрополита Филарета и самых близких родственников, она нигде не бывала и первое время даже не хотела никого видеть. В отчаянии она говорила Филарету: «Я убийца моего сына; помолитесь, владыка, чтобы я скорее умерла».

В 1838 году Новосильцева приобрела харчевню, где умер сын, и построила на ее месте каменную церковь во имя Владимира и при ней богадельню. Сама харчевня была бережно перенесена в окружающий богадельню сад.

Покупка земли и постройки обошлись Новосильцевой в фантастическую по тем временам сумму — почти в миллион рублей.

На месте дуэли в восьми шагах друг от друга — как стояли противники во время поединка — поставлены два круглых гранитных камня. Этот памятник как бы объединил Чернова и Новосильцева, хотя для современников было очевидно: доживи оба до декабря, скорее всего, они оказались бы и здесь по разные стороны рубежа.

Е.В.Новосильцева. Портрет из фамильного склепа Новосильцевых.

Глава IX. «Они на дуэлях стреляли в воздух…»

Еще волнуются живые голоса

О сладкой вольности гражданства!

Но жертвы не хотят слепые небеса.

(Осип Мандельштам)

Ах, как мы славно умрем!

Александр Одоевский

Оппозиция у нас — бесплодное и пустое

ремесло во всех отношениях.

(Петр Вяземский (в письме к Александру Пушкину (август 1825 года)) О ДЕКАБРИСТАХ

Аресты первых участников декабрьского восстания были сделаны уже на исходе дня 14 декабря, ознаменованного, по словам «Донесения Следственной комиссии», «…буйством немногих и знаками общего усердия, нелицемерной преданности престолу, и всего более примером царственных доблестей, наследственных в сем августейшем доме, который был предметом безумной злобы мятежников».

Многие, так или иначе причастные к бунту, были напуганы. В столичных и провинциальных домах запылали камины и печи — спешно жгли бумаги. Горели планы переустройства России, дневники и письма, политические трактаты и вольнолюбивые стихи.


Князь Сергей Волконский. 1814 г.

Владимир Одоевский, 1844 г.

Мария Николаевна Волконская, юная жена князя Сергея Григорьевича, которой Пушкин посвящал стихи, помогла мужу сжечь компрометирующие бумаги. Председатель московского «Общества любомудрия» князь Владимир Одоевский, философ и музыковед, швырнул в огонь устав Тайного общества и протоколы заседаний, а затем запасся медвежьей шубой и стал спокойно ожидать ареста. Подобным образом вели себя дворяне во многих городах Российской империи.

Уже на третий день после восстания состоялось заседание Следственного комитета:


Великий князь Михаил Павлович

ЗАСЕДАНИЕ 1

«1825-го года, декабря 17-го дня пополудни в 6 1/2 часов прибыли: военный министр Татищев, его императорское высочество великий князь Михаил Павлович, действительный тайный советник князь Голицын, генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Бенкендорф и Левашов.

Слушали:

I. Именной высочайший указ, данный на имя военного министра в 17-й день декабря о учреждении Тайного комитета для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества к нарушению государственного спокойствия.

Положили: приступить немедленно к исполнению сей высочайшей воли.

II. Всеподданнейший доклад барона Дибича от 4-го сего декабря о существовании и распространении в войске зловредного общества и принятых первоначальных мерах к открытию их замыслов..

Положили: испросить через председателя высочайшее соизволение на следующие меры: а) Поименованных в том донесении лиц, признанных соучастниками, взять и привезти сюда под присмотром:

Нежинского конно-егерского полка прапорщика Вадковского.

Графов Якова, Андрея и Николая Булгари.

Генерал-майора Михаилу Орлова.

Двух сыновей генерала Раевского.

Гвардейского генерального штаба штабс-капитана Муравьева.

Командира Вятского пехотного полка полковника Пестеля.

Адъютанта графа Витгенштейна Крюкова.

Генерала Рудзевича адъютанта Шишкова.

Поручика квартирмейстерской части Лихарева.

Кавалергардского полка ротмистра графа Захара Чернышева.

Графа Спирро.

Северского конно-егерского полка майора Гофмана.

Кавалергардского полка корнета Свистунова.

Лейб-гвардии Конного полка корнета Барыкова.

Юнкера Скорятина неизвестно какого полка.

Графа Бобринского, не означено, какого именно.

Состоящего по особым поручениям при генераладьютанте Киселеве майора Пузина.


М. Ф. Орлов.

H. Н. Раевский.

Генерал-интенданта 2-й армии Юшневского. b) Вытребовать отклонившихся от сего общества полковых командиров:

Украинского пехотного полка Бурцева,

Казанского, Абрамова и квартирмейстерской части подполковника Комарова. c) Сверх того вытребовать также сделавшего донесение о сем обществе Вятского пехотного полка капитана Майбороду. d) Как граф Витт отозвался, что в фамилии Давыдовых часто бывают подобные собрания, то на сие обстоятельство обратить внимание генерал-губернатора тамошнего края, ибо теперь неизвестно, у кого именно из Давыдовых и где таковые собрания, а потому и нельзя определить, кого из них взять должно. е) От графа Аракчеева истребовать письма доносителя Шервуда и все бумаги, какие находятся у него по сему предмету.

III. Занимались приведением в порядок и рассмотрением бумаг, взятых у злоумышленников: Аболенского, Каховского, титулярного советника Кюхельбекера, найденных у племянника его 10-го класса Глинки, Адуевского, Жандра, Борецкого, Горского и письма к обер-полицмейстеру Шульгину от Булгарина, в которых ничего относительно злоумышления не найдено.

В числе бумаг взяты также принадлежащие Сомову 325 руб., ключ и булавка; Аболенскому — 2475 руб.; Щепину-Ростовскому — 530 руб. 80 коп. и золотые часы с кольцом; Сутгофу — 1930 рублей.

Положил и: о сем записать в журнал, а деньги и вещи хранить в Комитете.

IV. Заседаниям Комитета быть ежедневно в 6-ть часов пополудни, а членам, кои могут быть свободны и поутру, для ускорения хода дел собираться для продолжения разбора прочих бумаг, отобранных от злоумышленников.

Заседание окончилось в 12-м часу пополудни.

Правитель дел Боровков».


М. А. Милорадович

Аресты причастных к восстанию лиц продолжались. Были задержаны и отправлены под охрану Муравьев-Апостол, Рылеев, братья Бестужевы, Якушкин, Лунин и сотни других.

Так закончился первый этап восстания. Начались допросы. Вот только одна деталь, позволяющая судить о многом — о характере процесса, о психологии, о нравах, о методах:

Из протокола ЗАСЕДАНИЯ XXVIII

«Была дана очная ставка титулярному советнику Семенову с князем Трубецким, бароном Штейнгелем и коллежским асессором Пущиным, которые уличали его в принадлежности к тайному обществу; однако ж он по явному упорству в том не сознался.

Положили: для приведения Семенова к раскаянию испросить высочайшее соизволение заковать его в железы».

А вот документ, приоткрывающий свет на то, как начиналось, как зарождалось декабристское движение:

Из протокола ЗАСЕДАНИЯ LII

«В заключение слушали:

Докладную записку государю императору, составленную… о лицах, участвовавших в совещаниях Коренной думы Союза благоденствия в 1819-м году. Записка сия следующего содержания: «Полковник Пестель в показании своем между прочим объясняет, что в совещании коренных членов Союза благоденствия, собранных в 1819 году в Петербурге на квартире полковника Федора Глинки, присутствовали:


Н. А. Бестужев. Автопортрет.

М. И. Муравьев-Апостол. 1814–1815 г.

П. И. Пестель. Рисунок Пушкина, 1824 г.

граф Федор Толстой [16] в качестве председателя, князь Илья Долгорукий в качестве блюстителя, Николай Тургенев, полковник Федор Глинка, полковник Иван Шипов, Сергей Муравьев Апостол, Никита Муравьев и Пестель, что в сем совещании князь Илья Долгорукий именем всех присутствующих членов пригласил полковника Пестеля изложить все выгоды и невыгоды монархического и республиканского правлений с тем, чтобы потом каждый член касательно того, которое из сих двух образов правлений считает удобнейшим ввести в России, объявил свои суждения и мнения. Сие так и было исполнено.

Наконец, после долгих разговоров было прение заключено и решено, чтобы при собрании голосов каждый объявил, чего он желает: монарха или президента, предоставляя определить надобности со временем! Каждый из присутствовавших при сем объяснял причины своего выбора, а когда очередь дошла до Николая Тургенева, то он сказал по-французски: «Le president sans phrases», т. е. президент без дальних толков. В заключение все единогласно приняли республиканское правление, не изъемля и Глинку, который во время прений один говорил в пользу монархического правления, предлагая императрицу Елисавету Алексеевну


С. И. Муравьев-Апостол.

.

Заключение Коренной думы было сообщено всем частным Думам, а с сего времени республиканские мысли начали брать верх над монархическими и остались господствующими в обществе, составившемся после объявленного в 1821-м году уничтожения Союза благоденствия. Обстоятельство сие подтверждается и показаниями Никиты Муравьева и Сергея Муравьева-Апостола, которые объявляют, что кроме вышепоименованных лиц присутствовали тут еще Колошин, Семенов, фон-дер-Бриген и Лунин и что вскоре после сего совещания было другое на квартире полковника Ивана Шилова в казармах Преображенского полка, где в присутствии тех же членов, кроме Глинки, графа Толстого и Николая Тургенева, в первый раз было говорено о цареубийстве. Пестель или Никита Муравьев (по разноречию еще не доказано, кто из сих двух), говоря о средствах ввести в России народное правление, коснулся до необходимости смерти царствующего тогда императора. Все присутствовавшие члены (кроме Никиты Муравьева и Пестеля) отвергли сие предложение яко преступное и, сверх того, доказывали, что таковое злодейство неминуемым последствием будет иметь анархию и гибель России…»

К докладу «Следственной комиссии» было добавлено любопытное секретное приложение, в котором, в частности, говорилось:

«Злоумышленники думали также, что найдут себе пособие и в общем расположении умов. Слыша ропот, жалобы на злоупотребления, беспорядки во многих частях управления, на лихоимство, почти всегда не наказанное и даже не замечаемое начальством, на медлительность и неправильность в течении дел, на несправедливости и в приговорах судебных, и в награждениях по службе, и в назначении к должностям, на изнеможение главных отраслей народной промышленности, на чувствительное обеднение и самых богатейших классов, которые в досаде каждый приписывает более или менее мерам правительства, они воображали, что все, быть может, с излишнею нескромною живостию изъявлявшие неудовольствие, пристанут к ним и уже в душе их сообщники».


Никита Муравьев. 1824 г.

«Но, — грозно заключал автор приложения граф Дмитрий Блудов, в недавнем прошлом либерал и учредитель знаменитого петербургского литературного кружка «Арзамас», — они забывали, что в глазах человека с умом здравым и с правилами чести никакое неудовольствие, хотя бы и основательное, не извиняет беззакония, что он скорее откажется и от собственного блага и от мысли быть полезным, нежели от исполнения долга, от соблюдения клятв, им данных».

Итак, декабристы были заговорщиками. Быть верными клятве (то бишь присяге монарху) они не собирались. Напротив, они готовились к восстанию, к пролитию крови, к цареубийству.

Но, люди благородные, они не желали оплачивать будущую свободу лишь чужой кровью и — чаще бессознательно — искали случая пролить кровь свою. Дуэль!

Можно ли было сыскать случай лучший?

Почувствовав, пусть как слабую тень, этот подсознательный комплекс жертвенности у дворянских революционеров, мы уже можем понять, можем как-то объяснить даже самые нелепые, самые эксцентричные поединки.

Сколь часто предчувствие гибели прорывается и в речах, и в стихах, и в делах декабристов. Случайно ли воскликнул Сергей Муравьев-Апостол:

Лишь пред концом моим,
Внезапно озаренный,
Узнает мир, кого лишился он…

Не от этого ли чувства бесшабашного презрения к смерти много позже, в начале века двадцатого, в среде русских офицеров-эмигрантов родилась страшноватая игра со смертью, получившая в Европе название «русская рулетка»? [17]. Но сейчас, в начале века девятнадцатого, в ходу рулетка дуэльная.


М. С. Лунин. 1822 г

Возьмем для примера такую яркую, такую оригинальную фигуру, как Лунин. Дуэльные эпизоды с его участием, быть может, ярче других вскрывают эту сторону русской дуэли. Едва ли история знавала более беззаветного дуэлянта.

Михаил Сергеевич Лунин, гусарский офицер, знаменитый вольнодумец, участник Отечественной войны, один из учредителей «Союза спасения» и «Союза благоденствия», член Северного и Южного обществ, впоследствии осужденный на 20 лет каторги, по рассказу декабриста П. Н. Свистунова, имел характер загадочный, весь сотканный из противоположностей. Он одарен был редкими качествами ума и сердца. Бесстрашие — слово это не вполне выражает того свойства души, которым наделила его природа… Когда не с кем было драться, подходил он к какому-либо незнакомому офицеру и начинал речь:

— Милостивый государь! Вы сказали…

— Милостивый государь, я вам ничего не говорил.

— Как, вы, значит, утверждаете, что я солгал? Я прошу мне это доказать путем обмена пулями…

После этого шли стреляться. Лунин обычно стрелял в воздух, но его соперники не были столь великодушны, «так что тело Лунина было похоже на решето».

Известна дуэль Лунина с Ф. А. Уваровым, дуэль «синего гусара» и «черного Уварова» (прозванного так за темные, как смоль, волосы). Про последнего Денис Давыдов говорил: «Бедовый человек с приглашениями своими. Так и слышишь в приглашениях его: «покорнейше прошу вас пожаловать ко мне пообедать, а не то извольте драться со мною на шести шагах расстояния». И вот сошлись два непримиримых дуэлянта.

После того как «синий» и «черный» ранили друг друга, они подружились, и Уваров посватался за родную сестру Лунина.

По-разному передают историю дуэли Лунина с Алексеем Орловым. По одной версии размолвка произошла во время спора о политике в довольно многочисленном обществе.

Орлов, высказав некое суждение, прибавил, что всякий честный человек не может и думать иначе. Услышав эти слова, Лунин немедленно подошел к Орлову: «Послушай, однако же, Алексей Федорович! Ты, конечно, обмолвился, употребляя такое резкое выражение; советую тебе взять его назад; скажу тебе, что можно быть вполне честным человеком и, однако, иметь совершенно иное мнение. Я даже знаю сам многих честных людей, которых мнение нисколько не согласно с твоим.

Желаю думать, что ты просто увлекся горячностью спора».

— Что же ты меня провоцируешь, что ли? — спросил Орлов…

— Я не бретер и не ищу никого провоцировать, — отвечал Лунин, — но если ты не откажешься от своих слов…

По другой версии причина дуэли была еще проще. Один из современников рассказывает: «Однажды кто-то напомнил Лунину, что он никогда не дрался с Алексеем Орловым. Он подошел к нему и просил сделать честь променять с ним пару пуль. Орлов принял вызов. Первый выстрел был Орлова, который сорвал у Лунина левый эполет. Лунин сначала хотел было также целить не для шутки, но потом сказал: «Ведь Алексей Федорович такой добрый человек, что жаль его», — и выстрелил на воздух. Орлов обиделся и снова стал целить; Лунин кричал ему: «Вы опять не попадете в меня, если будете так целиться. Правее, немного пониже! Право, дадите промах! Не так! Не так!» Орлов выстрелил, пуля пробила шляпу Лунина. «Ведь я говорил вам, — воскликнул Лунин смеясь, — что вы промахнетесь! А я все-таки не хочу стрелять в вас!» И он выстрелил на воздух. Орлов, рассерженный, хотел, чтобы снова заряжали, но их разняли. Позже Михаил Федорович Орлов часто говорил Лунину: «Я вам обязан жизнью брата…»

Кавалергард П. П. Ланской вспоминал о нем такую историю: «Цесаревич Константин Павлович недолюбливал кавалергардов. Поскольку он в каком-то случае очень резко отозвался о кавалергардском полку, то свыше было приказано ему извиниться, т. к. обвинение было незаслуженным. Он выбрал день, когда полк был весь в сборе на учении, и, подъезжая к фронту, громогласно сказал: «Я слышал, что кавалергарды считают себя обиженными мною, и я готов им предоставить сатисфакцию кто желает?» И насмешливо оглядывая ряды, он рассчитывал на неизбежное смущение перед столь неожиданным вызовом.

Но один из офицеров, М. С. Лунин, известный всему Петербургу своей беззаветной храбростью и частыми поединками, пришпорив лошадь, вырос перед ним. «Ваше Высочество, — почтительным тоном, но глядя ему прямо в глаза, ответил он, — честь так велика, что одного я только опасаюсь: никто из товарищей не согласится ее уступить мне». Дуэль, понятно, не могла состояться. Говорили, что великий князь ответил Лунину: «Ну ты, брат, для этого слишком еще молод!»

Константин Павлович, однако, Лунина не забыл. Вот в изложении декабриста Н. Р. Цебрикова эпизод, случившийся уже после 14 декабря, в Варшаве, где Лунин, со дня на день ожидавший ареста, пришел к цесаревичу с просьбой отпустить его на медвежью охоту к силезской границе: «Но ты поедешь и не вернешься». — «Честное слово, ваше высочество». -

— «Скажи Куруте, чтобы написал билет». Курута, местный комендант, не соглашается дать билет Лунину и бежит к цесаревичу. «Помилуйте, ваше высочество, мы ждем с часу на час, что из Петербурга пришлют за Луниным, как это можно отпускать». — «Послушай, Курута, — отвечает цесаревич, — я не лягу спать с Луниным и не посоветую тебе лечь с ним, он зарежет, но когда Лунин дает честное слово, он его сдержит». И действительно, Лунин возвратился в Варшаву тогда, когда другие сутки из Петербурга его уже ждал фельдъегерь».

Репутацию бретера имел писатель-декабрист Александр Александрович Бестужев-Марлинский. Он со знанием дела написал несколько повестей о дуэлях, ибо сам побывал действующим лицом в нескольких поединках. Михаил Бестужев, отвечая на вопросы редактора «Русской старины» Семевского, писал: «Я, в описании детства брата Александра, Вам упоминал о его первой дуэли с офицером лейб-гвардии драгунского полка за его карикатурные рисунки, где все общество полка было представлено в образе животных. Вторая его дуэль была затеяна из-за танцев. Третья — с инженером штаб-офицером, находившимся при герцоге Вюртембергском, и это происходило во время поездки герцога, где брат и инженер составляли его свиту, и брат был вызван им за какое-то слово, понятое оскорбительным». Сестра Александра Бестужева, Елена, вспоминала: «Он три раза на дуэлях стрелял в воздух».


Великий князь Константин Павлович.

По поводу стрельбы в воздух необходимо пояснение. По правилам чести не имел права стрелять в воздух тот участник дуэли, которому по жребию выпало стрелять первым, ибо он, напрашиваясь на ответное великодушие соперника, тем самым как бы уклонялся от борьбы. Напротив, если тот, кому выпало стрелять вторым, выдержав прицельный выстрел противника, свою пулю намеренно отправлял в сторону, то его поведение обычно расценивалось как благородное и гуманное, хотя бывало, что демонстративный выстрел в воздух воспринимался соперником как новое оскорбление и только разжигал ссору. Надо ли повторять тем не менее, что Лунин, Бестужев-Марлинский, множество других русских офицеров смело подставляли свою грудь под пули, но не очень любили целиться в стоявших по другую сторону барьера.

Между прочим, судьба Бестужева-Марлинского немало интересовала Александра Дюма-отца. Путешествуя по России, знаменитый француз не преминул посетить в Дербенте могилу возлюбленной писателя-дуэлянта Ольги Нестерцовой и даже написал стихи, которые сопровождавший писателя князь Иван Багратион позже выбил на ее могильном памятнике.

Кстати сказать, русский читатель имеет представление о французских дуэлях в основном по романам Дюма-отца. Сам же французский романист, посетивший Россию и объехавший ряд знаменитых дуэльных мест, неплохо знал богатую дуэльную практику нашей обширной империи конца XVIII и начала XIX века. Знание это не могло не отразиться в его творчестве, так что, быть может, в описаниях многочисленных дуэлей, так часто встречающихся в романах Дюма, подспудно присутствуют и русские мотивы.

Едва ли уступал Лунину и Бестужеву-Марлинскому в дуэльных приключениях поэт Кондратий Рылеев, который не раз выходил к барьеру. В начале 1824 году у Рылеева был поединок с князем Константином Шаховским. Подробности ссоры изложил в письме к графу Я. Толстому бывший у Рылеева секундантом все тот же Бестужев-Марлинский: «Рылеев десять дней тому назад дрался на дуэли с князем Шаховским, офицером Финляндской гвардии. Кн. Ш. свел связь с побочною сестрою Рылеева… Сначала он было отказался, но когда Рылеев плюнул ему в лицо — он решился. Стрелялись без барьера. С первого выстрела Рылееву пробило ж… навылет, но он хотел драться до повалу, и поверите ли, что на трех шагах оба раза пули встречали пистолет противника. Мы развели их».


К. Ф. Рылеев. 1824–1825 гг.

В этом простодушном тексте поражает одна деталь: стрелялись на трех шагах, практически — самоубийство! Что, таково было озлобление противников или это русское бесстрашие, помноженное на бесшабашность?

Дуэльные пути Александра Бестужева-Марлинского и Рылеева пересеклись впервые, когда, по рассказу Михаила Бестужева, «отставной флотский офицер фон Дезин, муж премиленькой жены своей, воспитанницы Смольного монастыря и подружки одной из моих сестер, вышедшей с нею в тот же год, приревновал брата Александра и вместо того, чтобы рассчитаться с братом, наговорил матушке при выходе из церкви дерзостей. Брат вызвал его на дуэль — он отказался.

Рылеев встретил его случайно на улице и в ответ на его дерзость исхлестал его глупую рожу кравашем [18], бывшим в его руке».

Самому Рылееву, слывшему знатоком дуэльных традиций, также приходилось исполнять секундантские обязанности. Ему доверился Чернов, вызывая на поединок Новосильцева. Он участвовал в подготовке — и способствовал расстройству — дуэли Булгарин-Дельвиг.

До рокового декабря 1825 года будущие заговорщики, полные нерастраченной энергии, готовы были затевать дуэльные стычки на каждом шагу, но уже после неудавшегося восстания, в зрелые свои годы, многие из них отзывались о дуэлях отрицательно.

Князь Евгений Петрович Оболенский, один из основателей Северного общества, уже после Нерчинских рудников писал, что дуэль — «грустный предрассудок, который велит смыть кровью запятнанную честь. Предрассудок общий и чуждый духу христианского.

Им ни честь не восстанавливается, и ничто не разрешается, но удовлетворяется только общественное мнение…» Он знал, что говорил, ибо сам убил на поединке некоего Свиньина. В. А. Оленина вспоминала: «Этот несчастный имел дуэль и убил — с тех пор, как Орест, преследуемый фуриями, так и он нигде уже не находил себе покоя, и был… как остервеневший в 14 число».

Быть может, нелегко увидеть прямую связь между декабрьским восстанием и предшествующей ему полной дуэльных приключений жизнью дворян-бунтовщиков; однако вызова, брошенного тогдашним правителям России со стороны молодой генерации дворянства, будущих декабристов, не заметить нельзя. Николай Огарев писал об Александре Одоевском: «Он принадлежал к числу тех из членов Общества, которые шли на гибель сознательно, видя в этом первый вслух заявленный протест России против чуждого ей правительства и управительства, первое вслух сказанное сознание, первое слово гражданской свободы; они шли на гибель, зная, что это слово именно потому и не умрет, что они вслух погибнут». Шумные дуэльные истории до декабрьского периода были словно репетицией этой гибели «вслух».

Попытку переворота 14 декабря дворянские революционеры провели бездарно. Никто нам не ответит, как и куда пошла бы Россия, если бы эта революция удалась. Впрочем, исторический опыт говорит нам, что заговоры обычно не приводят к добру. Если они удаются, то чаще вместо алкаемой свободы приводят к тирании, если же не удаются — просто отбрасывают страну назад. На допросах бунтовщики вели себя не лучшим образом, во многом торопливо признавались, оговаривали друзей. Но по большей части не от страха или малодушия. Скорее, от некоей метафизической растерянности. Они встали против царя, внутренне не готовые к этому, и царь устоял. А вместе с ним устояло и то старое и мрачное, от чего так хотелось освободиться. Не получила Россия конституции, сохранилась деспотическая власть монарха. А это чревато опасностями и бедами.

Вдруг царь окажется безнадежно глуп (а такое бывает) и при этом еще излишне крут (и такое, увы, случается)?

Француз Алексис де Токвиль, дипломат и мыслитель, сравнивал в те годы два народа, коих Европа не слишком замечает: «В настоящее время существуют на Земле два великих народа, которые, начав с различных точек, приближаются, по-видимому, к одной цели: это русские и англо-американцы.

Оба они выросли незаметно; и когда взоры людей были обращены в другую сторону, они вдруг заняли место в первом ряду между нациями, так что мир почти в одно время узнал и об их появлении, и об их величии.

Все другие народы, по-видимому, почти достигли пределов, предназначенных им природой; их задача только сохранять приобретенное. Но эти два народа находятся еще в периоде роста. Все остальные остановились или подвигаются только с большими усилиями; лишь они одни идут легко и скоро по пути, которому глаз еще не может видеть конца.

Американец борется с препятствиями, предоставляемыми ему природою; русский борется с людьми. Один воюет с пустынями и варварством, другой с цивилизацией, находящейся во всеоружии; поэтому завоевания американца делаются плугом земледельца, завоевания русского — мечом солдата.

Для достижения своей цели первый полагается на личный интерес и проставляет свободу действий, не направляя их, силам и разуму отдельных лиц.

Другой сосредоточивает, так сказать, в одном человеке все силы общества.

Для одного главное средство действия есть свобода, для другого — повиновение.

Их исходные точки различны, пути их тоже различны; и однако каждый из них предназначен, по-видимому, тайной волею Провидения держать когда-нибудь в своих руках судьбу половины мира».

Это удивительное пророчество было опубликовано в 1835 году, еще при жизни Пушкина. Оно с поразительной точностью смотрело более чем на век вперед и описало мировую ситуацию середины XX века, так называемый двухполярный мир. Но аристократ Токвиль, поборник демократии, невольно указал для России страшный диагноз, предопределивший ее падение к концу того же XX столетия: нелюбовь к личностной свободе и повиновение вождю. Сталин не читал Токвиля, но в начале 1929 года, когда кучка вождей осмелилась в узком кругу вдруг порассуждать о пользе коллективного руководства, уже готовый к своему термидору коммунистический тиран сказал им ясно: русский народ — царист, ему один нужен. Испуганные вожди затихли. Они смирились.

Конечно, тут можно вспомнить слова Полежаева, сказанные им веком раньше:

В России чтут
Царя и кнут…
Он им живет.
И ест, и пьет.
А русаки,
Как дураки,
Разиня рот,
На весь народ,
Кричат: «Ура!
Нас бить пора!
Мы любим кнут!»

Попутно зададим вопрос (сейчас, уже в XXI веке): мы все еще такие? Любим кнут? Хотим и готовы подчиняться одному (пока лишь нежно помахивающему кнутом)? Требовать для него третьего срока? Четвертого? Или пожизненного, как на Кубе, как в Туркмении. Как в Северной Корее.

Император Николай I был, как мы сейчас понимаем, человеком ограниченным, несколько надутым, холодным, нередко прямолинейным, но, в сущности, неплохим. Он не был жесток, почти никогда — груб и даже по-своему справедлив. Обвинять его в особой любви или приверженности к кнуту оснований нет. Ему не хватало образованности, широты взора, исторического чутья. Он не очень понимал, куда он ведет Россию.

Впрочем, ему не хватило и простого христианского великодушия — простить пятерых главных заговорщиков (хотя они и собирались убить его!). И это на годы определило мрачновато-суровый тон его царствования. Самой виселицей Россия была потрясена. Ведь смертная казнь была отменена еще семьдесят лет назад, при императрице Елизавете Петровне. Екатерина Великая сделал только три исключения для Мировича (пытавшегося освободить несчастного Ивана VI), для Пугачева, а также для зачинщиков московского чумного бунта 1771 года.


И. Д. Якушкин. 1818 г.

Но прошло более полувека! «Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в «Московских ведомостях» страшную новость», — вспоминал позже Герцен. А Петр Вяземский написал жене: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена: мне в ней душно, нестерпимо…»

Здесь мы подходим к важнейшему вопросу, на целые столетия определившему острый и трагический разрыв в нашей национальной ментальности. Речь идет о разном отношении к двум смертям — смерти частной и смерти государственной (последнюю именуют смертной казнью). Поэту Вяземскому, как и многим его современникам, случалось видеть смерть людей у дуэльного барьера. Но ему не становилось от этого душно и нестерпимо. Как же так? Ведь гибнут люди, все больше молодые, полные сил и замыслов. Гибнут в крови боли, бесцельно, бессмысленно… Тут неизбежно приходится обращать внимание на глубинные мотивы и философию внутренне свободного человека. Убийство в честной схватке? Как принято у рыцарей, по правилам, при свидетелях, без подлости, не из-за угла, а равный с равным! Что ж, это судьба, это выбор свободных людей. Но убийство государством (тупой государственной машиной) одного, брошенного в застенок, связанного, беззащитного, нередко оболганного, — это подлость, это мерзость, это глубокий метафизический и нравственный грех. (Именно с этих позиций надо понимать и темперамент, и логику нынешних принципиальных противников смертной казни, к коим автор этой книги причисляет и себя.)

Вернемся к царю Николаю. Увы, он не был талантливым правителем, не понимал (в отличие от своей бабушки Екатерины) безнадежной неэффективности и исторической обреченности народного рабства. «Казарма и канцелярия стали главной опорой николаевской политической науки, — писал Герцен. — Слепая и лишенная здравого смысла дисциплина в сочетании с бездушным формализмом… таковы пружины знаменитого механизма сильной власти в России. Какая скудость правительственной мысли, какая проза самодержавия, какая жалкая пошлость!..» (Читатель! Не хочешь сравнить с современностью? С пресловутой вертикалью власти.)

Заметно изменилась (и не в лучшую сторону) русская армия, особенно гвардия, куда в годы наполеоновских войн стремились самые горячие, самые смелые и вольнолюбивые представители дворянской молодежи. Куда там! Образованные, мыслящие, храбрые гвардейские офицеры исчезали на глазах, оставляя место «отупелым унтерам» (выражение Герцена), все реже становившимся (к радости властей) героями романтических дуэльных историй.

Все тридцать лет император Николай вел Россию к социальной и технологической отсталости, к жестокому поражению в столкновении с Западом в будущей Крымской кампании. К поражению, которое сам не смог пережить.

Нет, не захотели принять благородной декабристской жертвы «слепые небеса» России. Видать, мала она им показалась. То ли будет через сто лет, когда молох новой революции и гражданской войны, увлекая людей призрачной идеей штурмовать небеса, сжует миллионы жертв. И первым под ударами судьбы падет весь дворянский слой, его культурный и этический цвет, эти исторически совсем ненадолго явившиеся люди (эту эпоху образно определил Л. Н. Гумилев: от садов Онегина до вишневого сада Раневской), с их смешными представлениями о чести, честности и достоинстве, с их глубинной и животворящей тягой к культуре. Случайно ли накануне грозных событий семнадцатого года поэт-провидец Осип Мандельштам вспомнит прекрасные времена декабристов, когда молодая Россия еще способна была чутко воспринимать французские идеи свободы и дух немецкого романтизма, когда казалось, что Лорелея поет свои песни не только на Рейне, но и на берегах Невы и Волги? Увы, река забвения поджидала заплутавшихся русских людей за ближайшим историческим поворотом. Случайно ли свое стихотворение «Декабрист» все в том же семнадцатом поэт закончил гениально грустным четверостишием:

Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

Глава X. «Он был опасный соперник…»

Но голова у нас, какой в России нету.

Не надо называть, узнаешь по портрету:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был,

вернулся алеутом

И крепко на руку нечист.

Александр Грибоедов

Под бурей рока твердый камень,

В волненьях страсти — легкий лист…

(Петр Вяземский) О ГРАФЕ ФЕДОРЕ ТОЛСТОМ-АМЕРИКАНЦЕ

Граф Федор Иванович Толстой за двухлетнюю жизнь на берегу русской колонии в Северной Америке и среди аборигенов Алеутских островов был прозван «американцем». Человек оригинального ума и безудержных страстей, Федор Толстой приобрел громкую славу скандалиста, отчаянного бретера и игрока (и даже шулера — многие знали, что он играет в карты «наверняка», в чем он сам признавался: «Я исправляю ошибки фортуны»).

Здесь имеет смысл напомнить, что необычные способности и безудержные страсти были у Толстых в роду, как, кстати, и у Пушкиных, которые были с фамилией Толстых в родстве. Знаменитый наш генетик Владимир Эфроимсон в своей книге «Гениальность и генетика» даже выделил отдельную главку под названием «Династия Толстых-Пушкиных».

Одним из родоначальников династии был упомянутый во II главе Петр Андреевич Толстой, царедворец, дипломат и авантюрист, получивший графский титул для всего рода Толстых из рук первого российского императора. Герой этой главы граф Федор Иванович Толстой был прямым праправнуком Петра Андреевича. Казалось, он в наибольшей мере унаследовал от своего предка и необузданность, и ум, и необыкновенную витальность, жизненную силу. Его двоюродный племянник Лев Николаевич Толстой позже назовет своего дядю человеком «необыкновенным, преступным и привлекательным».

Федор Толстой окончил Морской корпус, служил в Преображенском полку, воевал со шведами в Финляндской кампании 1808–1809 годов, вслед за тем в Отечественной войне с французами, не раз за буйное поведение и выходки подвергался арестам, был разжалован и вновь усердной службой добывал чины. В Америку (точнее, к берегам Камчатки) он попал на совершавшем кругосветное плавание корабле «Надежда», которым командовал Иван Федорович Крузенштерн. Гвардейский поручик Толстой был включен в состав посольства Николая Резанова, которому предстояло основать на западном берегу

Америки форт «Росс». Но Толстому не суждено было добраться до берегов Калифорнии. Его бесчисленные проделки наконец вывели из себя капитана, причем каплей, переполнившей чашу, послужила такая выходка: воспользовавшись отплытием капитана на берег, Толстой затащил в его каюту обезьяну и на ее глазах залил чернилами чистый лист бумаги; нечего и говорить, что вскоре усердный орангутанг залил все капитанские записи. Вернувшийся Крузенштерн без колебаний высадил неуемного поручика на один из Алеутских островов. Толстой на островах прижился, позволил аборигенам сплошь покрыть свое тело татуировками и возвратился в Петербург два с лишним года спустя, по суше, пропутешествовав через всю Сибирь и европейскую Россию.

О дуэлях Федора Толстого ходило множество легенд. Англичанин Миллиген в книге, изданной в Лондоне в 1841году, приводит такой случай. Однажды, поссорившись с неким морским офицером, Толстой послал ему вызов, который тот отклонил под предлогом чрезвычайной ловкости графа во владении пистолетом. Тогда Толстой предложил уравнять шансы, стреляясь дуло в дуло.


Граф Федор Иванович Толстой. 1846 г.

Но и на это не согласился моряк, предложивший, в свою очередь, избрать «морской способ» — бороться в воде, пока один из противников не утонет. Толстой попробовал отказаться, ссылаясь на неумение плавать, но нарвался на обвинение в трусости. Тогда он — объяснение происходило на берегу — схватил противника и поволок в море.

Выплыли оба, но несчастный моряк отдал борьбе столько сил и получил такие повреждения, что через несколько дней умер.

Фаддей Булгарин писал про Толстого-американца: «Он был опасный соперник, потому что стрелял превосходно из пистолета, фехтовал не хуже Севербека[19] и рубился мастерски на саблях.

При этом он был точно храбр и, не взирая на пылкость характера, хладнокровен и в сражении и в поединке».

Весной 1799 году у семнадцатилетнего Толстого была дуэль из-за того, что он, по свидетельству Д. В. Грудева, «наплевал на полковника Дризена». Позже — еще две: с капитаном Бруновым и с молодым офицером А. И. Нарышкиным. Наиболее достоверная версия обоих поединков принадлежит Ивану Липранди: «Столкновение их произошло за бостонным столом. Играли Алексеев, Ставраков, Толстой и Нарышкин. Несколько дней перед тем Толстой прострелил капитана Генерального штаба Брунова, вступившегося, по сплетням, за свою сестру. Толстой будто бы сказал о ней словцо, на которое в настоящее время не обратили бы внимания или бы посмеялись, и не более; но надо перенестись в ту пору. Когда словцо это дошло до брата, то он собрал сведения, при ком оно было произнесено. Толстой подозревал (основательно или нет, не знаю), что Нарышкин в числе будто бы других подтвердил сказанное, и Нарышкин знал, что Толстой его подозревает в этом. Играли в бостон с прикупкой. Нарышкин потребовал туза такой-то масти.


Иван Липранди. 1810-е годы

Он находился у Толстого. Отдавая его, он без всякого сердца, обыкновенным дружеским, всегдашним тоном, присовокупил — тебе бы вот надо этого: относя к другого рода тузу[20]. На другой день Толстой употреблял все средства к примирению, но Нарышкин остался непреклонен, и через несколько часов был смертельно ранен в пах».

За эту дуэль Толстой поплатился пребыванием в крепости, вслед за чем, если верить семейному преданию, был разжалован в солдаты. Правда, документальных доказательств тому нет. В 1812 году он поступил на службу ратником московского ополчения, дослужился до полковника и получил за храбрость Георгия 4-й степени. Но стоило закончиться войне, Толстой вновь окунулся в жизнь картежника и дуэлянта.

Отношение современников к нему было противоречивым. Денис Давыдов, Вяземский, Батюшков дружили с ним, как позже и Пушкин. Грибоедов же хлестко высказался о нем в своей знаменитой комедии («Ночной разбойник, дуэлист… и крепко на руку нечист»). Позже Сергей Львович Толстой, сын писателя, приводил рассказ своего отца о том, как однажды, встретив Грибоедова, Федор Иванович попенял ему:

«— Зачем ты обо мне написал, что я крепко на руку нечист? Подумают, что я взятки брал. Я взяток отродясь не брал.

— Но ты же играешь нечисто, — заметил Грибоедов.

— Только-то? — ответил Толстой. — Ну, ты так бы и написал».

Пушкин, прежде чем окончательно подружиться с Толстым, вызывал его на дуэль. Дело в том, что, уже оказавшись в ссылке, Пушкин узнал, что граф Федор распространил клевету, будто поэта высекли в Тайной канцелярии. Ответом поначалу послужили резкие выпады против Толстого, сначала в эпиграмме 1820 года:

В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружен,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он — слава Богу —
Только что картежный вор.

Спустя год в послании Чаадаеву поэт возвращается к этой теме (обида еще не забыта) почти в тех же словах:

Уж голос клеветы не мог меня обидеть:
Умел я презирать, умея ненавидеть.
Что нужды было мне в торжественном суде
Холопа знатного, невежды при звезде,
Или философа, который в прежни лета
Развратом изумил четыре части света,
Но, просветив себя, загладил свой позор:
Отвыкнул от вина и стал картежный вор?

Федор Толстой. Рисунок Пушкина.

Федор Толстой не стал отмалчиваться и, в свою очередь, ответил Пушкину эпиграммой, прослышав о которой поэт обещал представить графа «во всем блеске в 4-й песне Онегина». Но в итоге упомянул о нем только иносказательно, говоря о «презренной клевете, на чердаке вралем рожденной». Некоторые черты Толстого Пушкин изобразил в образе старого дуэлянта Зарецкого:

Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!
Бывало, льстивый голос света
В нем злую храбрость выхвалял:
Он, правда, в туз из пистолета
В пяти саженях попадал…

Возвратись из ссылки, Пушкин вызвал Толстого на дуэль. На дуэльном поле могли сойтись два ярких бретера, впрочем столь разных и по характеру, и по возрасту. Иные уже думали, что Пушкин обречен, потому что Толстой никогда не промахивался. Но мудрые друзья нашли средства помирить их, и поэт охотно сдружился с «картежной шайки атаманом».

Более того, когда Пушкин через несколько лет задумает жениться на Наталье Гончаровой, в сваты он выберет именно графа Федора Толстого.

А. А. Стахович, современник Толстого, записал такую историю, не ручаясь, впрочем, за ее достоверность: «Толстой был дружен с одним известным поэтом, лихим кутилой и остроумным человеком, остроты которого бывали чересчур колки и язвительны. Раз на одной холостой пирушке один молодой человек не вынес его насмешек и вызвал остряка на дуэль. Озадаченный и отчасти сконфуженный поэт передал об этом «неожиданном пассаже» своему другу Толстому, который в соседней комнате метал банк. Толстой передал кому-то метать банк, пошел в другую комнату и, не говоря ни слова, дал пощечину молодому человеку, вызвавшему на дуэль его друга. Решено было драться тотчас же; выбрали секундантов, сели на тройки, привезшие цыган, и поскакали за город. Через час Толстой, убив своего противника, вернулся и, шепнув своему другу, что стреляться ему не придется, спокойно продолжал метать банк».

А. П. Новосильцева в журнале «Русская старина» приводит такой рассказ о Толстом и его друге П. А. Нащокине: «Раз собралось у Толстого веселое общество на карточную игру и на попойку. Нащокин с кем-то повздорил. После обмена оскорбительных слов он вызвал противника на дуэль и выбрал секундантом своего друга. Согласились драться следующим утром.

На другой день, за час до назначенного времени, Нащокин вошел в комнату графа, которого застал еще в постели. Перед ним стояла полуопорожненная бутылка рома.

— Что ты это ни свет ни заря ромом-то пробавляешься! заметил Петр Александрович.

— Ведь не чайком же мне пробавляться.

— И то! Так угости уж и меня, — он выпил стакан и продолжал. — Однако, вставай, не то мы опоздаем.

— Да уж ты и так опоздал, — отвечал, смеясь, Толстой. — Как! Ты был оскорблен под моим кровом и вообразил, что я допущу тебя до дуэли! Я один был вправе за тебя отомстить, ты назначил этому молодцу встречу в восемь часов, а я дрался с ним в шесть: он убит».

С. Л. Толстой подтвердил эту историю из другого источника: «Я слышал от моего отца следующую версию этого рассказа: на одном вечере один приятель Толстого сообщил ему, что только что был вызван на дуэль, и просил быть его секундантом. Толстой согласился, и дуэль была назначена на другой день в 11 часов утра; приятель должен был заехать к Толстому и вместе с ним ехать на место дуэли. На другой день в условленное время приятель Толстого приехал к нему, застал его спящим и разбудил.

— В чем дело? — спросонья спросил Толстой.

— Разве ты забыл, — робко спросил приятель, — что ты обещал мне быть моим секундантом?

— Это уже не нужно, — ответил Толстой. — Я его убил.

Оказалось, что накануне Толстой, не говоря ни слова своему приятелю, вызвал его обидчика, условился стреляться в 6 часов утра, убил его, вернулся домой и лег спать».

Сергей Львович оставил, кстати, со слов Булгарина, описание внешности «американца»: «Федор Иванович был среднего роста, плотен, силен, красив и хорошо сложен, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, черные глаза его блестели, а когда он сердился, страшно было заглянуть ему в глаза».

Писательница М. Ф. Каменская, двоюродная племянница Толстого, рассказывала о своем двоюродном дяде: «Убитых им на дуэли он насчитывал одиннадцать человек. Он аккуратно записывал имена убитых в свой синодик. У него было 12 человек детей, которые все умерли во младенчестве, кроме двух дочерей. По мере того как умирали дети, он вычеркивал из своего синодика по одному имени из убитых им людей и ставил сбоку слово «квит». Когда же у него умер одиннадцатый ребенок, прелестная умная девочка, он вычеркнул последнее имя убитого им и сказал: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив». Этот цыганеночек была Прасковья Федоровна, впоследствии жена B.C. Перфильева».

«Прелестная умная девочка», умершая одиннадцатой, была юная графиня Сарра, поэтесса такого необыкновенного дарования, что ее успел заметить Белинский, назвавший ее «особенно замечательной» среди женщин-писательниц. Но она, разделив печальную судьбу остальных детей, умерла неполных семнадцати лет. В 1839 году посмертно вышла ее книга «Сочинения в стихах и прозе графини С. Ф. Толстой».

Божий суд, что называется, Толстого постиг. Что же до кары земной, должной воспоследовать согласно «Артикулам» и «Манифестам», то напускная строгость судов всякий раз сводилась на нет конфирмациями царя, и Толстой не был исключением. Да и мог ли поступать Александр I иначе, когда сам на Венском конгрессе собирался вызвать Меттерниха из-за спора о Польше и Саксонии? Между прочим, царь с удовольствием хранил великолепный дуэльный гарнитур из Польши и пару дуэльных пистолетов английской работы. По словам декабриста Волконского, «дуэль почиталась государем как горькая необходимость в условиях общественных. Преследование, как за убийство, не признавалось им, в его благородных понятиях, правильным».

Толстой-американец тоже не видел в дуэльном убийстве большого греха — правда, трудно утверждать, что в первую очередь из соображений благородства. Он выходил на поединок, как на спортивное состязание, само участие в котором важнее любого приза, а результат как будто бы не имеет значения.

Впрочем, Толстой всегда побеждал…

Глава XI. «К барьеру, Государь…»

Ну что ж! Нас рассудит пара

Стволов роковых Лепажа…

(Дмитрий Кедрин) О ПРАВАХ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Первая четверть XIX века в Российской империи закончилась восстанием декабристов и его поражением. Наступившая политическая реакция нисколько, однако, не повлияла на ту сторону русской жизни, которая была связана с поединками чести. Напротив, отношение властей к дуэлянтам стало еще более либеральным. Угроза повешения — по законам Петра и Екатерины — никого не волновала, поскольку ни разу в течение столетия не была исполнена. До суда дело доходило редко, а когда доходило, то не было ни одного случая, чтобы суд, как писал известный русский юрист Таганцев, «не просил бы Императорское Величество смягчить и без того снисходительные законы наши о поединках».

Генерал-аудиториат или сенат почти всегда ставили в число чрезвычайных смягчающих обстоятельств содержание подсудимых под арестом во время следствия (редко более трех-четырех месяцев), их молодость и неопытность, чистосердечное раскаяние, примерно-усердную прежнюю службу, засвидетельствованную начальством, а еще чаще то, что виновный «подчинялся условным понятиям о чести», руководствовался «боязнью уронить себя в общественном мнении», что поединок «произошел под влиянием хотя и ложных, но вкоренившихся в нравы наши убеждений о необходимости смывать кровью частные оскорбления».

… Мазурка никак не могла завершиться — большой любитель танцев полковник Шарон был в ударе и не замечал, что остальное общество давно уже изнывает. И вот, делая очередное па, он отчетливо услышал слова штабс-капитана Гогеля, что Шарон сейчас станцует матросский танец. Когда дело дошло до объяснений, Гогель предложил выяснить отношения дуэлью.

По праву оскорбленного Шарон выбрал пистолеты. Поскольку его противник стрелял неважно, поединок решили провести на короткой дистанции в восемь шагов, причем стрелять договорились одновременно, что уравнивало шансы.


Классический дуэльный набор.

Дуэль состоялась 24 января 1836 года. Противники явились на поединок без секундантов, подать четкую команду было некому. Шарон нажал на спусковой крючок чуть раньше, но последовала осечка. Он приготовился к выстрелу Гогеля, но штабс-капитан проявил благородство, сказав, что они не договаривались считать осечку за выстрел — хотя, как уже говорилось, по дуэльным правилам было наоборот: если не существовало иного уговора, осечка приравнивалась к выстрелу.

Противники снова разошлись. На этот раз выстрелы прозвучали одновременно. Шарон схватился за шею, но рана оказалась не серьезной. Оба отделались трехмесячным заключением в крепости, а Гогель, сверх того, был переведен из гвардии в армию.

… Случайно попавший из пехоты в кавалерию прапорщик Залесский никак не мог научиться верховой езде. Местный остряк поручик Ген предположил во время выездки, что ему впору ездить на палочке. Залесский в ответ обозвал Гена хвастуном, и тот, недолго думая, принес пару пистолетов, предложив драться тут же, без секундантов.

Отсчитав десять шагов, противники скомандовали сами себе: «Раз, два, пли! Стрелять!» — и нажали на спусковые крючки. У Залесского курок не двинулся. Оказалось, он забыл его взвести. Но поскольку по дуэльным правилам за выстрел при технических неполадках считалась только осечка, противник позволил ему взвести курок. Выстрел — и Ген упал замертво.

Суд без колебаний приговорил Залесского к повешению. Приговору сопутствовало представление на высочайшую конфирмацию, в котором отмечались заслуги осужденного в походах против Польши, три сабельные раны, полученные им при взятии Варшавы, и орден за храбрость. 11 января 1834 года Николай I повелел: «Единственно во уважение прежней отличной службы, продержав год в каземате, перевести тем же чином в драгунский полк».

Николай I, по свидетельству Александры Осиповны Смирновой-Россет, говорил: «Я ненавижу дуэли; это — варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского». Но на деле едва ли он твердо был верен этим словам, во всяком случае, нередко шел на поводу у общественного мнения. Есть основания думать, что императорская ненависть была в значительной мере наигранной. Например, царь нисколько не возмутился, когда парижский мастер Л. Ф. Девим поднес ему пару дуэльных револьверов. Свои дуэльные пистолеты бельгийского производства имел и великий князь Михаил Павлович.

Любопытен документально подтвержденный факт вызова на дуэль самого Николая I, ставший известным благодаря исследованиям Н. Я. Эйдельмана.

1 января 1836 года царю было направлено письмо, автор которого, едко высмеивая самодержавие, заканчивал такими словами:

«Я оскорбил Вас и все Ваше. Вы, конечно, потребуете удовлетворения известным Вам способом. Но стоит ли? Многих — на одного: нехорошо для рыцаря и дворянина… Посему предлагаю добрый древний обычай — поединок. В дуэли много мерзости, но есть одно, может быть, перевешивающее все другое, — право свободного человека решать свои дела самому, без всяких посредников. В Вашей стране имеется неподвластная Вам территория — моя душа. Одно из двух: либо признайте свободу этой территории, ее право на независимость, либо сразитесь за свои права, которых я не признаю. Есть и третий выход: дать всеобщую свободу всем — и Вам, и мне, и России (проект прилагается к письму). Так ведь не дадите!

Если Вы сразитесь и проиграете, я диктую условия, если одолеете, я готов признать Ваше право надо мною, потому что Вы его завоевали в честной борьбе, рискуя за это право наравне со мною…

К барьеру, Государь!..

(Александр Сыщиков».)

Мерами, принятыми к отысканию автора, причем в качестве эксперта в числе прочих был привлечен известный литератор и издатель, осведомитель III отделения, Фаддей Венедиктович Булгарин, получивший за свои услуги 30 рублей, удалось установить, что Сыщиков — тамбовский дворянин, отставной артиллерийский поручик, получивший образование за границей, откуда вернулся, по словам Николая I, «с духом критики».

В письме к генералу-фельдмаршалу Ивану Федоровичу Паскевичу-Эриванскому император сообщил, как он поступил с мятежным подданным: «…я ему объяснил, что слушать его неинтересно, потому что и за меня и за себя все уж в своих гнусных письмах он высказал. Затем я объявил мою волю: Могу и на виселицу тебя, и в крепость, и в солдаты, и в Сибирь, все заслужил. Но, по твоему собственному разумению, ты не виноват и тебя карать не следует. Ты останешься в убеждении, что какое бы я тебе не назначил наказание, души твоей мне не завоевать. Ну что же, я тебя удивлю неслыханным милосердием. Приказываю: иди и живи. Ты свободен. Когда же сам совершишь такое преступление, в коем найдешь себя виновным, тогда получишь сполна».


Император Николай I.

Вместо царя в «поединок» с тамбовским дворянином вступило III отделение. Какие оно принимало меры, осталось тайной канцелярии, однако же, при не до конца выясненных обстоятельствах Сыщиков был вызван на дуэль неким Василием Ивановичем и на этой дуэли убит.

Не лишним будет здесь заметить, что, например, в студенческих кругах тогдашней России разного рода конфликты, в том числе вопросы оскорбления, вопросы чести, решались способами если не дуэльными, то близкими к ним (по крайней мере, по накалу страстей).

Константин Аксаков вспоминает из своей студенческой жизни: «На второй курс, когда мы были на третьем, поступил к нам в аудиторию невыносимый студент Соловьев, забияка и трус, и шут в одно и то же время. Однажды он до того приставал к Казаринову, что тот ударил его в лицо и расшиб ему нос до крови. «Вот я так и пойду к инспектору!» — заревел Соловьев. — «Стой! — закричали студенты. — Не смей ходить, мы это дело покончим сами». Студенты пошли с Соловьевым к Казаринову и окружили их обоих. — «Казаринов, ты ударил Соловьева? Проси прощенья». — Казаринов медлил. — «Проси прощенья!» — крикнули студенты. — «Прошу», — сказал Казаринов.

Ободренный Соловьев закричал, торжествуя: «Нет, скажи: прошу прощения!» Слова его, при его нелепом голосе и выражении торжества на лице, возбудили всеобщий смех. Казаринов сказал: «Прошу прощения», — и суд кончился».

Недаром, однако, тамбовский помещик формой своего мятежа избрал вызов на дуэль. Воинственный дух царствования Николая не смог не отразиться на числе поединков, они стали неотъемлемым явлением русской жизни. В армии же они попросту стали неизбежны. Очерк военной жизни того времени свидетельствует: «Войсковые начальники прозрачно намекали молодым корнетам, как они должны отстаивать честь, чтобы быть достойными своей чести и своих товарищей».

И «корнеты» стремились вовсю соответствовать традициям.

Никакая обида не прощалась, а за обиду могло быть принято все что угодно.

К примеру, поручик Пащенко доложил командиру, что прапорщик Иванов не выполнил его приказ. Иванов был посажен на гауптвахту. Выйдя оттуда, он пошел выяснять отношения с Пащенко. Взаимная брань быстро привела к соглашению драться на пистолетах без секундантов. Барьеры были расставлены на десять шагов, первым стрелял Иванов и промахнулся.

Пащенко целился тщательнее и ранил противника в ногу. Такие дуэли — подчиненных с начальниками — в прежние, совсем недалекие времена считались из ряда вон выходящими. В правление Николая I они уже не казались чем-то особенным. Не стало более жестоким и наказание их участникам. Пащенко приговорили к месячному содержанию на гауптвахте, а Иванова — к двухмесячному пребыванию в крепости. Кроме того, обоих по разу обошли производством в чине.

С самого начала николаевской эпохи стал меняться характер дуэли. Если при Александре I смертные случаи были относительно редки, а дуэли окружал некий ореол романтического легкомыслия, то уже в тридцатые годы российская дуэль становится более жесткой и кровавой.

Причины дуэлей были самые разнообразные. Корнет Бамберг вызвал своего однополчанина Кандалеева, вступившись за честь русского правительства. Так, во всяком случае, утверждал сам корнет.

Кандалеев, по натуре спорщик и скандалист, зайдя на квартиру к Бамбергу, разразился длинной тирадой в адрес правительства, хвалил декабристов, а в довершение обругал выходцев из Германии, к которым принадлежал и Бамберг, занявших «российские стулья так, что русским остается на земле сидеть». Возмущенный Бамберг обещал пойти с жалобой «по начальству», поскольку Кандалеев «оскорбил не столько его лично, сколько правительство». На это Кандалеев заметил, что настоящие офицеры не доносят, а дерутся на дуэли!

Договорились стреляться на расстоянии восемь шагов, причем одновременно — по сигналу. Бамберг оказался удачливее. Кандалеев получил тяжелую рану и вскоре умер. Перед следственной комиссией корнет сначала отпирался, вместе с секундантами показывая, что Кандалеев сам себя ранил, но потом признался в «произведенной» дуэли, заявив, что, кроме чести собственной, защищал «честь мундира русского, а вместе с ним и честь русского правительства».

В 1833 году из-за пустяка поссорились офицеры гвардейского полка Воейков и Канатчиков. Слово за слово, и Канатчиков назвал поведение Воейкова свинством, а тот в свою очередь обозвал его дрянью и запустил в него подсвечником.

Решение полковых офицеров было единодушным: Воейков и Канатчиков оскорбили своим поведением достоинство полка, а потому им следует подать в отставку.

Но и отставка не принесла облегчения Канатчикову. Его нигде не брали на гражданскую службу. Он недоумевал, пока один высокопоставленный чиновник не сказал его матери: «Ваш сын оскорблен своим товарищем, и они еще не потребовали друг от друга удовлетворения. Ваш сын публично оскорблен, замаран, и такие люди не могут быть терпимы ни в каком обществе».

Канатчикову ничего не оставалось, как вызвать Воейкова. Дуэль состоялась на Крестовском острове, излюбленном месте петербургских дуэлянтов. По жребию первым стрелять выпало Канатчикову, и он не промахнулся. Пуля попала Воейкову в голову.

Суд постановил лишить убийцу дворянства и после церковного покаяния отправить рядовым в армию. Но общественное мнение, вставшее теперь на сторону Канатчикова, оказалось сильнее суда. Николай I начертал на деле: «Прапорщика Канатчикова, продержав месяц на гауптвахте, возвратить на службу».

Наряду с причинами чисто общественного порядка значительную роль в ужесточении поединков играли сплошь и рядом происходящие нарушения неписаных дуэльных традиций. Случалось, поединок вообще не обставлялся никакими условиями. Нередко дуэлянты обходились без секундантов, обычно секундантов было всего двое и почти никогда — положенных четырех. Врачей, как правило, на дуэли не приглашали, поэтому первая помощь раненым всегда запаздывала.

Изменилось оружие дуэлянтов: почти всегда применялись пистолеты, причем повысились их убойная сила и точность.

Все чаще происходили поединки на условиях чрезвычайно суровых, по дуэльной классификации — исключительных: надо умудриться промахнуться с десяти, восьми, а то и с трех шагов.

Но если и промахивались оба, то часто становились к барьеру повторно, ибо условливались биться «до повалу».

Случалось, из одного пистолета бывали убиты оба противника. В 1834 году в Бадене стрелялись местный офицер Голер и русский капитан Веревкин. При первом обмене выстрелами оба промахнулись. Вторым выстрелом Веревкин тяжело ранил Голера. Полагая, что противник уже не в состоянии продолжать бой, он бросил пистолет на землю, но Голер все-таки поднялся на ноги и попытался выстрелить. Трижды его пистолет давал осечку. Тогда секундант Голера подобрал брошенный русским офицером пистолет, зарядил его и передал своему доверителю. Тот выстрелил и убил Веревкина на месте. А вскоре и сам скончался от полученной раны.

Но стрелялись не только офицеры. Порою дуэльные поединки выходили далеко за пределы хотя и не писанных правил (кодексы появились куда позднее), однако же более или менее известных и соблюдаемых.

Широкий резонанс вызвал неординарный случай ссоры между коллежским секретарем А. Ф. Апрелевым и чиновником Военного министерства H. М. Павловым, братом обольщенной Апрелевым девушки. Какое-то время обольститель обещал жениться на возлюбленной, родившей ему двоих детей, но потом нашел себе более богатую невесту. 26 апреля 1836 года должна была состояться его свадьба с некой Надеждой Кобылиной. Павлов, отстаивая честь сестры, требовал от Апрелева либо жениться на ней, либо принять вызов на дуэль. Апрелев отказался и от того, и от другого. Тогда отчаявшийся Павлов набросился с кинжалом на Апрелева в тот момент, когда он выходил из церкви после обряда венчания с Кобылиной, и тяжело ранил его. Рассказывают, что смертельно бледный Павлов, появившись с кинжалом, произнес медленно, с расстановкой: «Я здесь, г-н Апрелев, я пришел сюда свести с вами наши прежние счеты.

Я предупреждал вас об этом и сдержал свое обещание». Нападавший был тут же арестован (впрочем, он и не пытался бежать), но объяснить мотивы своего поведения отказался, предлагая выспросить об оных у раненого Апрелева. Тот заявил, что ему мотивы агрессии неизвестны, и Павлов предстал в глазах общества немотивированным убийцей. Он был лишен дворянства и осужден на сибирскую каторгу. Однако довольно скоро вскрылись все обстоятельства дела. Общественное мнение стало склоняться в пользу осужденного Павлова.

Спустя три недели Пушкин писал из Москвы жене в Петербург: «Твои петербургские новости ужасны. То, что ты пишешь о Павлове, помирило меня с ним. Я рад, что он вызывал Апрелева. — У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэля и подвергается одному наказанию — а не смертной казни».

Военный суд, пересмотрев дело, лишил Павлова прав состояния и определил рядовым на Кавказ. Апрелева же уволили со службы, запретив ему проживание в обеих российских столицах. Впрочем, ранение оказалось для Апрелева смертельным. Павлов же погиб от нелепого случая: он был ранен во время обряда гражданской казни, когда ломали шпагу над его головой.

Глава XII. «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены…»

ЧАСТЬ I. ПУШКИН И СВОБОДА

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

(Александр Блок)

Вот мы и добрались до центрального события всей русской дуэльной истории — дуэли и смерти Пушкина. Собственно говоря, пушкинская дуэль — это и есть то главное событие, та напряженно светящаяся точка не только в истории русской дуэли, но и во всей русской культуре, которая многое в ней определила на два столетия вперед, если не больше. Не умри Пушкин в свои гениальные 37, не получи он смертельную рану у дуэльного барьера, с пистолетом в руках, проживи он долгую жизнь, как Тютчев, а то и как Лев Толстой, многое в русской культуре, да в русской истории могло бы пойти по-другому. Не будем здесь даже намекать на широкий веер исторических возможностей в национальной истории, но отметим лишь одну пронзительную ноту, трагически прозвеневшую в русском культурном пространстве (звенит она и по сию пору!): дуэльная гибель Пушкина (в банальной, между прочим, романтической дуэли — любовь, страсть, измена, ревность, клевета, защита чести) на самом деле навсегда связала, и крепчайшим узлом, в русской ментальности два понятия — свобода и смерть. Пространно доказывать реальность и тайну этой связи нет возможности. Сошлемся лишь на один странный, отдающий некрофильской загадочностью пример. 1937 год был одним из самых страшных, кровавых и гибельных во всей русской истории. И надо же — тогдашние вожди отметили его культурным праздником небывалого размаха. Но героем праздника стала… Смерть. По всей стране широко отметили 100-летие со дня гибели Пушкина — докладами, концертами, постановками, юбилейными изданиями. Словно бы радовались смерти поэта. Странным образом этой несообразности не заметили тогда. Не замечают и по сей день.

Историк А. В. Востриков, опубликовавший в 1998 году «Книгу о русской дуэли», открывает ее словами блестящего знатока русской культуры и русского быта прошлых столетий Ю. М. Лотмана из его частной беседы (похоже, с самим Востриковым): «Уже оскомину набили рассуждения о дуэлях Пушкина и Лермонтова. Напишите о том, как стрелялись никому не известные поручик Иванов с коллежским асессором Петровым… И назовите вашу книгу — "О дуэли для начинающих"»… Востриков этому совету последовал и написал книгу, полную замечательных деталей и толковых рассуждений по всевозможным частным вопросам. Я тем не менее этому лотмановскому совету следовать не пожелал. И не только потому, что в словах Юрия Михайловича звучат и ехидная усмешка, и провокативный парадокс. Ведь ясно, что никогда неизвестному поручику не сравняться в поле нашего культурного внимания с Пушкиным. Ясно и другое — судьба и смерть Пушкина и перед нами, и перед будущими поколениями будут стоять неразрешимой загадкой. Каждая эпоха будет отвечать на нее по-своему. Тема эта принадлежит сонму вечных, она неисчерпаема.

В пространстве этой книги тема пушкинских дуэлей, включая и последнюю, убившую поэта, принципиально важна. Случайно ли первый поэт России оказался и ее главным дуэлянтом? Уже по одному количеству дуэлей и вызовов.

Мыслимо ли поверить, что это — случайное совпадение? Глубину этой связи я чувствовал давно, но осознал явно лишь в процессе работы над статьей о русской дуэли, которую спонтанно написал в августе 1991 года, формально еще при советской власти. В этой небольшой статье я соединил тему дуэли и тему свободы. Статья называлась «Горькая свобода выбора, или к истории российских дуэлей». Словно предчувствуя скорый конец большевистской восточной деспотии, я закончил статью утверждением, что в России появились новые, внутренне свободные люди и этой свободы они уже не отдадут. По забавному совпадению статья моя появилась в «Независимой газете» 8 августа, за одиннадцать дней до красно-коричневого путча. Вольно или невольно, но я угадал. Свободы не отдали, хотя последующие годы оказались очень трудными. Уже после провалившегося путча мне захотелось не бросать тему этой статьи и со временем превратить ее в книгу. Поначалу я думал, что это должен быть коллективный труд.

И вот тут я вспомнил про Лотмана, лучшего знатока дуэли, самонадеянно рассчитывая пригласить его к сотрудничеству. Тогда я ничего не знал о его беседе с А. Востриковым, об иронических словах насчет оскомины и прочем. Для начала я послал ему в Тарту свою статью. Она ему понравилась. Основная идея — дуэльное поле явилось полем горькой свободы — была им принята. У нас завязалась короткая переписка, состоялось несколько телефонных разговоров Москва-Тарту. Последнее письмо я получил от Юрия Михайловича в июле 1992-го:

«Тарту

02.07.92

Уважаемый Александр Васильевич!

Я получил Ваше письмо с предложением участвовать в подготавливаемой книге о дуэли. К сожалению, получение письма совпало с обрушившейся на меня довольно серьезной болезнью. Сейчас я потихоньку из нее вылезаю и пробую снова взяться за работу. Я прошу Вас по получении этого письма незамедлительно ответить мне, сохраняется ли Ваше предложение относительно статьи о русской дуэли, а также подробнее изложить об условиях подготавливаемой Вами книги.

(Ваш Ю. Лотман».)

Письмо это чрезвычайно вдохновило меня. Я стал планировать поездки в Тарту, плодотворные беседы, может быть, даже споры. В моем воображении уже рисовалась будущая книга — умная, глубокая, тонкая, взрывная. Увы, в таком варианте ей сбыться было не суждено. Юрию Михайловичу так и не удалось вылезти из болезни. Обрушившийся на него недуг оказался смертельным.

Работу над книгой я приостановил на годы, занимаясь другими делами и темами. Но время от времени в голове всплывала тройственная формула Пушкин-дуэль-свобода. В 1998 году я внезапно сел за стол и за короткое время написал всю книгу (оказывается, она давно вызрела в моей голове, все 250 лет — от боя Гордон-Монтгомери до дуэли Гумилев-Волошин).

Со временем упомянутая тройственная формула была мною расширена, приобретя еще два варианта, лучше сказать, два измерения:

Пушкин-свобода-одиночество и Пушкин-свобода-смерть.

Мне представляется, что эти триады сущностно охватывают жизнь не только нашего главного национального гения, но жизнь и судьбы всей духовной и интеллектуальной верхушки нашего общества, все, что «выше травы». Одновременно замечу, что, как мне думается, именно от этих живых формул идет история философии экзистенциализма (который по преимуществу есть русское изобретение) — от Пушкина через Достоевского к Бердяеву и Шестову.

В свой 29-й день рождения Пушкин задался одним из главнейших экзистенциальных вопросов — о загадочной, неисповедимой вброшенности (заброшенности, выброшенности) человеческой личности в этот мир, в этот миг, сюда и сейчас:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.

Пространство между страстью и тоской — неужели это и есть жизнь? Но что тогда такое — свобода? И где она? За что цепляться? И стоит ли? И правда ли, что сердце пусто? На каждом шагу, за каждым поворотом — грозящее одиночество. Ужели не избежать его?

Как одинок дуэлянт, выходящий к барьеру! Почти так же, как воин, выходящий на трудную битву. Почти так же, как осужденный к смерти, поднимающийся на эшафот. Они бесконечно одиноки, они — один на один с вечностью. И не верьте улыбчивым бретерам, весело поедающим черешни под наведенным на них дулом. Это всегда игра, быть может, и талантливая. (Отчетливо ставшая и литературной игрой.)

В свое время Достоевский, испытавший ужас близкой смертной казни, сформулировал очень глубокий философский принцип: бытие только тогда по-настоящему ощущает свою полноту, когда совсем рядом оно ощущает дыхание небытия, когда ему грозит небытие.

А Пушкин так это выразил:

Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю.

Темперамент разрывал Пушкина, толкая его на постоянный, порой изнурительный и в итоге безнадежный поиск свободы, а также пугая и маня одиночеством — одиночеством подлинным, космического масштаба. Впрочем, тут нужно точно и тонко разделить: человек Пушкин был несвободен, опутан веревками и силками. Вот только малая часть:

И что ж? Гербовые заботы
Схватили за полы меня,
И на Неве, хоть нет охоты,
Прикованным остался я».

Поэт Пушкин почти всегда прорывался к особой, высшей, раскрепощающей свободе, подлинной свободе творчества и духа («Как ветер, песнь его свободна…»). Но реальная, живая фигура была соткана и из того, и из другого, что и определило драму его жизни.

Тяга к свободе — великая, несравненная сила, уводящая на край и за край, а подробности схваток, дуэлей, сражений за честь и достоинство — лишь фон и детали. Уход за край — не есть ли путь к подлинной свободе? Или небытие — всего лишь новая тюрьма? Абсолютная тюрьма, окончательная несвобода воображаемой нирваны. Есть ли возможности у небытия? Допустимо ли там хотя бы шевелиться, думать, мечтать, влиять, творить? Свобода тела и свобода духа — как сопряжены они?

Пушкин пишет о поэте (то есть о себе):


А. С. Пушкин.

Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков, и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широко шумные дубровы…

А докучливой толпе, пытающейся настичь и допросить, и заставить служить себе, отвечает так:

Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

И позиция эта столь важна для него, что неоднократно возвращается он к этой теме:

Поэт! Не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум.
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.

«Ты царь: живи один…» Какое нужно мужество и какая правдивость, чтобы так ясно и твердо это сказать. И сказанного придерживаться. Только не надо путать это с ритуальным отшельничеством, с одиночеством кельи, пещерки монаха… Тут речь идет об одиночестве иной природы, без внешних примет (порою нарочитых, искусственных, а то и фальшивых или лицемерных). Речь идет об одиночестве в толпе, самом страшном из всех одиночеств на свете, в сущности, равном космическому одиночеству.

Как ни странно это звучит, но Пушкин оказался одиноким и в русской литературе. Один из самых оригинальных и глубоких пушкинистов, П. К. Губер, автор знаменитого «Дон-жуанского списка Пушкина», еще в начале XX века одним из первых выдал эту «тайну»: «Нам говорят: в течение без малого ста лет Пушкин был в России самым любимым поэтом… О творчестве Пушкина были написаны лучшие страницы русской литературной критики. Тургенев, Достоевский называли себя его учениками. Наконец, он основал школу: Майков, Алексей Толстой и даже Фет являются его продолжателями в поэзии.

Со школы мы и начнем: секрет, в наше время уже достаточно разоблаченный, состоит в том, что Пушкинской школы никогда не существовало. Как у Шекспира, у него не нашлось продолжателей. Майков и Толстой, весьма посредственные стихотворцы, быстро устаревшие, пытались воспроизвести некоторые внешние особенности пушкинского стиха, но это им совершенно не удалось в самой чувствительной и деликатной сфере поэтического творчества — в сфере ритма. Что касается Фета, то он, конечно, примыкает всецело к другой поэтической традиции: не к Пушкину, а к Тютчеву…

Отзываясь на Пушкинское празднество 1880 года, Константин Леонтьев писал: «Ново было в речи г. Ф. Достоевского приложение этого полухристианского, полуутилитарного стремления к многообразному, чувственному, воинственному, демонически пышному гению Пушкина». Вот глубоко верные строки. Но они стоят совсем одиноко в русской критической литературе XIX века, а их автор пользовался славой неисправимого любителя парадоксов.

Самобытнейший К. Леонтьев по отношению к пушкинскому гению применил неожиданное, казалось бы, слово — воинственный. Что же, не забудем темперамента поэта и того факта, что после лицея Пушкин мечтал пойти в гусары (вот уж был бы боец!), да скуповатый отец не дал денег. Употребленное Леонтьевым слово — точное. В этой связи необходимо отметить в Пушкине еще одно удивительное противоречие, многими замеченное, но редко упоминаемое и мало осмысленное до сей поры. Дело в том, что поэт умудрился соединить в себе, казалось бы, несоединимое — он, очевидный западник, либерал, поборник свободы, одновременно явился государственником и стопроцентным русским патриотом (не всеми понятое чудо, воспринимаемое как парадокс, а то даже как злое, нелепое искажение).

«Будучи крайним государственником и воинствующим патриотом, — замечает по сему поводу Губер, — Пушкин тем не менее ни при каких обстоятельствах не выражал принципиальной, идейной вражды к Западной Европе. Если бы он дожил до славянофильской пропаганды, то, вероятно, немало злых эпиграмм вырвалось бы у него по адресу Хомякова и его товарищей. Ему не пришлось ни разу, несмотря на пламенное желание, побывать за границей. Все же умственно он чувствовал себя в Европе, как дома».

Квасные патриоты и туповатые ксенофобы, пришибеевского склада государственники, коих и не счесть, обычно трусы и тугодумы. Нередко воры и подлецы. На ходульную брань, на гнусную интригу, на удар исподтишка, особенно когда ощутим их перевес толпою, когда вдесятером можно навалиться на одного, — на это они еще как способны. На дуэльное поле, настоящее, где стреляют, где поневоле окажешься один на один, где шансы уравнены, их арканом не затащишь! Патриотизм они понимают все больше как пьяные слезы в луже из пива, кваса и водки да ругань в сторону «инородцев». Ну и начинали б с «инородца» Пушкина! Россия и есть страна инородцев, в ней чистого восточного славянина — без примеси угро-финской либо же татарской крови — давно уже не сыскать. А сколько со времен Екатерины добавилось немецкой, польской, еврейской, французской… И что будем делать? ДНК-анализ или череп циркулем обмерим? Скинхеды нынешние и их тайные вдохновители — ау! Потуги ваши жалкие для России лишь ядовиты. Вот и прикиньте, патриоты ли вы на самом деле? На самом деле в России есть одна национальность — это ее великий, гибкий, богатый, неповторимый язык. Ее великая культура, обозначившая на просторах Евразии от начала XVIII до начала XX века новое и по-своему удивительное Возрождение, самобытный русский Ренессанс. Он готов был оказать благотворное влияние на весь мир, но внезапно рухнул по трагическим причинам. Впрочем, часть этой накопленной культурной энергии беззастенчивые большевики успели обратить в свою пользу. Но растратили слишком быстро и бездарно.

Итак, язык! Лжепатриоты, народ пошлый, низкий и грязноватый, языком этим владеют слабо. Их язык убог и выдает их с головой. Итак, культура! Лжепатриоты лицемерят, изображая любовь к ней и даже будто бы понимание «по остаточному принципу».

Не таков Пушкин!

Его патриотизм (если хотите, русский, имперский) правильно им осознан, тонко понят и исторически оправдан. Российскую экспансию Пушкин связывал (и не мог не связывать) с распространением русской культуры, на ту пору в наиболее интенсивном виде несущую в себе семена и огонь возрождения: «И назовет меня всяк сущий в ней язык…» (Пушкин не мог предвидеть появление Достоевского, Толстого и Чехова, но тайно это предчувствовал, возможность подобного чуда понимал). От того-то корня и идет пушкинская геополитика. Он поехал в Арзрум восхититься плодами русского оружия.

«— Опять увенчаны мы славой,
Опять кичливый враг сражен,
Решен в Арзруме спор кровавый,
В Эдырне мир провозглашен.
И дале двинулась Россия.
И юг державно облегла.
И пол-Эвксина вовлекла
В свои объятия тугие».

Он приветствовал взятие Эривани (фактически инициированное его великим другом Грибоедовым). Пушкина волновали события в Польше («Оставьте, это спор славян между собою…»). Полагаю, в наши дни Пушкин то же самое сказал бы об украинских событиях. Для тех, кто стал бы это оспаривать (особливо с либерально-беспочвенных позиций), замечу: есть демократия поверхностная, плохо понятая и непереваренная (ее нынешний неуспех, например в Ираке, очевиден, да и во многих иных местах); а есть демократия глубинная, учитывающая богатство исторического опыта, где наслоились все культурно-производительные эпохи и режимы — от афинской демократии до тирании Сиракуз, от восточных деспотий до европейских империй и, наконец, до сложносистемных демократий, умеющих удержать в снятом виде богатство общественных устройств разного вида и типа. Наши скороспелые, самонадеянные и плохо образованные политики по большей части этого не понимают. И нет надежды, что скоро поймут.

Пушкин, кстати, мечтал и о Царьграде. Он сожалел, что в сентябре 1829 года русские войска остановились на подступах к сему великому граду, заключив не слишком успешный для России Адрианопольский («В Эдырне») мир:

ОЛЕГОВ ЩИТ

… Настали дни вражды кровавой;
Твой путь мы снова обрели.
Но днесь, когда мы вновь со славой
К Стамбулу грозно притекли,
Твой холм потрясся с бранным гулом,
Твой стон ревнивый нас смутил,
И нашу рать перед Стамбулом
Твой старый щит остановил.

А нижележащее стихотворение заставляло смущаться не одно поколение российских либерал-демократов:

КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ

О чем шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас? Волнения Литвы?
Оставьте: это спор славян между собою.
Домашний старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.
…и ненавидите вы нас…
За что ж? Ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?

Русский дуэлянт — как правило, самоотверженный человек, воин, храбрец. Удивительно ли, что он — патриот (в простом и ясном значении этого


Источник: http://www.xliby.ru/istorija/duyel_v_istorii_rossii/p1.php


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Прикольные поздравления Стих о весне цветаевой

С добрым дождливым утром в прозе С добрым дождливым утром в прозе С добрым дождливым утром в прозе С добрым дождливым утром в прозе С добрым дождливым утром в прозе С добрым дождливым утром в прозе С добрым дождливым утром в прозе

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ